Титан

Его всегда влекла к себе только молодость, очарование красоты, беспечной женственности, новизна юного, нераскрывшегося еще темперамента — совершенно так же, как влекли его к себе хорошие картины, старинный фарфор, антикварные редкости, великолепные особняки или слава, власть, преклонение неразумной толпы.

Он не умел, когда остыла страсть и угасло желание, искать мучительную усладу в чистых воспоминаниях о прежних радостях.

О, если б можно было, подобно осьминогу, охватить весь город своими щупальцами! Если б можно было объединить все городские железные дороги и взять их под свой контроль! Какое богатство они сулили!

«Завладеть городским транспортом! Завладеть городским транспортом!» — звенело в его мозгу.

Но вот пронесся шквал, и эта романтическая дымка развеялась. Каупервуд оказался таким же, как все, — обыкновенным человеком, не застрахованным от житейских бурь и кораблекрушений. Быть может, он был более искусным мореходом, чем многие другие, — но и только.

Такие понятия, как «душа», «грех», для нее не существовали, а мнение общества мало ее тревожило. Рита любила искусство, любила жизнь — словом, это была настоящая язычница.

И все же в конце концов она начала понимать, что любовь Каупервуда идет на убыль. Самое страшное то, что прежние отношения очень быстро опошляются, превращаясь в пустую видимость былой любви. Эйлин сразу почувствовала фальшь.

. — Ты же прекрасно знаешь, что у меня никого нет. (...). Даже случись со мной такой грех, в душе я никогда бы тебе не изменил.
— Вот как? Ну, знаешь, «духовную верность» можешь оставить при себе. Мне одних возвышенных чувств мало.

Она принадлежала к новому поколению, которое начинало в душе подвергать переоценке прежнюю этику и мораль. Разве не вправе она распоряжаться собой, как хочет, и какое кому дело, куда это может ее завести.

Антуанета Новак была для него лишь частью той симфонии плотской любви, с помощью которой, как известно, красота правит миром. (...). Глядя на нее, он удивлялся, как Америка преображает людей.

Прежние его любовные похождения в лучшем случае были суррогатом подлинного чувства, пустыми интрижками, в которых не участвовали ни ум, ни сердце.

Она как бабочка, думал он, палевая с белым или лазоревая с золотом — порхает над шиповником, с цветка на цветок.

Она покупала с разбором и скромностью своих нарядов напоминала ему полевой цветок.

Расточаемый Каупервудом яд, который Рита в последнее время поглощала в огромных дозах, оказывал на нее свое разрушительное действие... Каупервуду удалось поразить ее воображение. (...).

Вот оно, счастье! Она понимала, что прежней жизни наступил конец.

Вся неотразимая прелесть весны вызывала в Каупервуде радостное ощущение жизни, заново начинавшейся и для него.

— У вас собственная индивидуальность, а вы жертвуете ею, чтобы курить фимиам другому человеку.

— Жизнь в общении индивидуальностей, Рита. А у нас с вами очень много общего. Разве вы этого не чувствуете?

Подобно фигуркам на японских гравюрах, Сольберг был любопытен как характер, как тип.

Он страдал одной из самых страшных болезней — неуверенностью в себе и неспособностью найти свое призвание. По временам он никак не мог решить, рожден ли он быть великим скрипачом, или великим композитором, или, на худой конец, великим педагогом.

Лучше наживать поменьше, лишь бы ничем не рисковать.

В ту пору ей казалось, что он играет божественно и что жизнь — это только искусство и любовь.