Мичман Хорнблауэр

— Сын доктора… Надо было выбрать в отцы лорда, если вы хотите делать карьеру.
— Да, сэр.

Он начал осознавать, что хотя флотская жизнь и представляется переходом из крайности в крайность, на самом деле она – одна сплошная крайность, так что, даже разбираясь с одной чрезвычайной ситуацией, нужно продумывать, как поступить в следующей.

"Ждать – хуже всего, прыгнуть – какая-то надежда."
"Четыре аристотелевы стихии, – проносилось в смятенном рассудке Хорнблауэра, – земля, воздух, вода и огонь – извечные враги моряка."

Как всегда тот, кого это больше всех касается, узнаёт последним.

Какой же ледяной выдержкой надо обладать, чтобы цитировать Байрона и обсуждать военно-морскую диспозицию, следуя в испанский плен под угрозой обнажённой стали.

Парижские газеты захлебнутся от восторга, лондонский "Вестник" посвятит инциденту несколько сухих строчек. Через какой-нибудь год мир едва будет помнить об этом событии. Через двадцать лет его забудут окончательно. Но те обезглавленные тела в Мюзийаке, разорванные в клочья красномундирные солдаты, французы, застигнутые картечью из четырехфунтовой пушки, - все они мертвы, как если бы в сегодня повернулась мировая история.

Только позвольте людям бежать, и вы ничего другого от них уже не добьётесь.

От шканцев до навозной телеги один шаг, - сказал Брейсгедл, - как от мичмана до артиллерийского капитана.

Потрепанные штормами суда вынуждены были сносить западные ветры и холода, когда брызги замерзают на такелаже и трюмы текут, как корзины;
<...>
Мы сказали, что Потрепанные штормами суда. Но этими судами управляли потрепанные штормами люди, вынужденные неделю за неделей и месяц за месяцем сносить постоянный холод и постоянную сырость, соленую пищу, бесконечный изматывающий труд, скуку блокадного флота.

Хорнблауэр с изумлением понял, что звук, напомнивший ему о починке чайника, был звоном сабель, тем самым, воспетым поэтами, бряцанием стали о сталь. Вот тебе и романтика.