Настало время возвращения и примирения – я часто вспоминал эти слова, пока шло лето. Как-то вечером мама рассказала мне историю о себе, о папе и о горах – как они познакомились, почему решили пожениться. Странно было узнать об этом так поздно, ведь это была история рождения нашей семьи, а значит, и моего рождения. Но в детстве я был слишком мал для подобных рассказов, а потом уже не желал их слушать...В глубине души я дорожил своим незнанием...
Потом, пока мама рассказывала, во мне постепенно рождалось иное чувство. Мне подумалось: на самом деле я знаю эту историю. В каком-то смысле я ее действительно знал. Годами я собирал ее обрывки, как тот, у кого есть вырванные из книги страницы и кто тысячу раз прочел их в случайном порядке. Я видел фотографии, слышал разговоры. Я наблюдал за родителями, за тем, как они себя вели. Я знал, из-за чего они могли внезапно умолкнуть, из-за чего ссорились, какие имена из прошлого могли их расстроить или растрогать. У меня были все части истории, но я так и не сложил их в правильном порядке.

Он был родом из области, где я уже бывал, – это его удивило. Он понял, что я не случайный турист, что даже могу выдать пару фраз на непальском, а потом спросил: что привлекает меня в Гималаях? У меня был ответ: я сказал, что там, где я вырос, есть одна гора, которую я очень люблю, и поэтому мне захотелось увидеть самые красивые в мире и самые далекие горы.

– А, – сказал он. – Понятно. Ты обходишь восемь гор.

– Восемь гор?

Мужчина взял прутик и нарисовал на земле круг. Круг получился идеально ровным, видно, что мой собеседник умел рисовать круги. Потом он провел диаметр, потом второй – перпендикулярно первому, потом третий и четвертый по биссектрисам: получилось колесо с восемью спицами. Я подумал, что, рисуя такую фигуру, я начал бы с креста, но азиаты обычно начинают с круга.

– Ты видел такие рисунки? – спросил он.

– Да, – ответил я. – В мандалах.

– Точно, – сказал он. – У нас говорят, что в центре мира стоит высокая-превысокая гора Сумеру. Ее окружают восемь гор и восемь морей. Так устроен наш мир.

Объясняя, он поставил рядом с колесом по маленькой точке у каждого луча, потом нарисовал между точками волнистые линии. Восемь гор и восемь морей. В конце он нарисовал второй круг, вокруг центра колеса, – я подумал, что это заснеженная вершина Сумеру. Он посмотрел на свой рисунок и покачал головой, словно рисовал это бесчисленное множество раз, но в последнее время потерял сноровку. Потом ткнул прутиком в центр и спросил:

– Скажи: кто больше узнал – тот, кто обошел восемь гор, или тот, кто поднялся на вершину Сумеру?

Носильщик кур взглянул на меня и улыбнулся. Я улыбнулся в ответ: его рассказ мне понравился, я считал, что понял его смысл.

Тем временем с моих ног сходил загар, заживали царапины и ранки, я забывал, как кусается крапива, как обжигает ноги ледяная вода, когда переходишь ее вброд, сняв носки и ботинки, как приятно залезать в постель, проведя целый день на пекле. Зимой в городе меня ничего не трогало. Я глядел на город через фильтр, превращавший мир в блеклое, однообразное зрелище – в туманное облако людей и машин, сквозь которое приходилось пробираться дважды в день. Я смотрел из окна на проспект, и дни, проведенные в Гране, казались настолько далекими, что я начинал сомневаться, было ли это на самом деле. Вдруг я сам это выдумал, вдруг все существует только в моих мечтах? Но потом я замечал, что свет на балконе ложится иначе, среди асфальта пробивается чахлая трава, даже в Милан приходит весна, и тоска превращалась в ожидание того дня, когда мы вернемся в горы.

Маминой высотой были полторы тысячи метров, лес, где росли ели и лиственницы, а в их тени – черника, можжевельник и рододендрон, лес, где прячутся косули. Меня больше привлекало то, что шло сразу выше: альпийские луга, ручьи, торфяники, высокогорные травы, пасущиеся животные. Дальше растительность исчезает, снег покрывает все до первых летних дней, преобладает серый цвет скал с прожилками кварца и узорами лишайника. Отсюда начинался отцовский мир. После трех часов ходьбы луга и леса уступали место каменистым участкам, ледниковым озерам, ущельям, по которым сходили лавины, источникам, из которых била ледяная вода. Горы казались суровыми, негостеприимными, просто горами: здесь отец был счастлив. Наверное, он возвращался в молодость, вспоминал другие времена и другие горы. Даже шаг его становился невесомым и легким, как раньше.

С друзьями мы часто говорили о том, как вместе уйдем жить в горы. Мы читали Букчина [8] и мечтали (или делали вид, что мечтали) превратить одну из заброшенных деревень в экологический поселок, где мы построим собственное общество. Это могло получиться только в горах. Только здесь нас оставили бы в покое. Мы знали, что в Альпах люди уже пытались устроить такие поселения – всякий раз это продолжалось недолго и заканчивалось скверно, но это не мешало нам предаваться фантазиям и только подливало масла в огонь. Как добывать пищу? А электричество? Как строить дома? Нам все равно будут нужны деньги, как их заработать? В какую школу мы отдадим наших детей, если вообще отдадим? А как быть с институтом семьи – более страшным противником общинной жизни, чем институт собственности и органы власти?

Каждый вечер мы играли в утопию. Бруно, на самом деле строивший свою идеальную деревню, забавлялся, разрушая наши планы. Он говорил: без цемента дом не стоит, без удобрений не растет даже трава на пастбищах, а без бензина… посмотрим, как вы будете запасать дрова. А чем вы собираетесь питаться зимой? Полентой и картошкой, как старики? Еще он говорил: вы, городские жители, называете это “природой”. В вашей голове это нечто абстрактное, поэтому и слово абстрактное. У нас говорят “лес, пастбище, ручей, скала” – на все можно показать пальцем. Все можно использовать. То, что использовать нельзя, мы никак не называем, потому что это бесполезная вещь.

Мне нравилось, когда он так рассуждал. Нравилось, что он загорался, услышав наши рассказы о разных проектах, которые кто-то где-то придумал, ведь он единственный среди нас был способен воплотить их в жизнь.