Любите ли вы Брамса?

- Я смеюсь вовсе не над вами, а над вашим поведением, - мягко сказала она. - Вы играете...
Он разжал пальцы, вид у него был усталый.

• Верно, играю, - согласился он. - С вами играл молодого блестящего адвоката, играл воздыхателя, играл балованное дитя - словом, один бог знает что. Но когда я вас узнал, все мои роли - для вас. Разве, по - вашему, это не любовь?
• Что ж, неплохое определение любви, - улыбнулась она.

Возможно, и впрямь наступают минуты, когда уже нельзя бросаться в атаку на жизнь, а нужно защищать себя от нее, как от старинной, чересчур навязчивой приятельницы.

«Вечно приходиться быть на чеку, никогда нельзя говорить всего одному и тому же человеку»

- А я что буду делать до шести часов?- упрямо повторил Симон.

• Не знаю ... Будешь работать.
• Не смогу, - ответил он. - Я слишком счастлив.

..сегодня вечером, расставаясь с ней, он догадался и о другом - о ее печали - и не нашелся, что сказать. Она словно о чем-то просила, просила невнятно, но он остро почувствовал - просила то, что он не мог ей дать, никогда никому не мог. Конечно, следовало бы остаться у нее и провести с ней ночь: нет все-таки лучшего средства успокоить тревогу женщины.

Она даже подумала: «Мало того, что он меня мучит, ему, видите ли, нужно еще скорбеть о том, что я мучусь!»

У меня ни за что не хватило бы духу быть уродом.

Мужчины ровно ничего не смыслят, - подумала Поль без горечи. - "Я так в тебя верю", так верю, что могу обманывать тебя, могу оставлять тебя одну и даже не мыслю, что ты можешь поступать так же. Просто прелестно!

Он повесил трубку. А если он просто просил у нее помощи, и она ему отказала? Хорошо же она его любит! И все же она смутно почувствовала, что была права, что ее право, если не долг, — быть требовательной и страдать от этой требовательности. Как-никак она женщина, которую страстно любят.

Пребывая в состоянии непрерывного восхищения снисходительностью Поль и впервые в жизни ощутив объятия как дар, он считал необходимым бодрствовать, не смыкая глаз, он хотел заранее охранить ее от того зла, которое мог ей когда-нибудь причинить. Он бодрствовал, он стоял на страже, надеясь уберечь ее от своей собственной низости, от былых своих комедий, своих страхов, своих слабостей и беспричинных припадков скуки.

Никто не вправе присуждать ее к одинокой старости, никто, даже она сама…

Она не скажет «он», она скажет «мы», так как не может разъединить их жизни. Хотя и не знает почему. Возможно, потому, что усилия, которых требовала от нее эта любовь в течение шести лет, эти вечные, эти мучительные усилия стали ей в конце концов дороже самого счастья.

... зная, что она может увидеться с ним в любую минуту, всегда в его распоряжении, он спокойно откладывал встречи...

... Симону, привыкшему к быстрым разлукам, вдруг захотелось обернуться и ждать. Но чего ждать? Ждать, пока эта женщина поймет, что любит самого заурядного хама; но как раз такие-то вещи понимают медленнее всего на свете.

Конечно, следовало бы остаться у нее и провести с ней ночь; нет всё-таки лучшего средства успокоить тревогу женщины.

Она положила свою ладонь на его руку, она чувствовала себя под его крылом, она так к нему привыкла. Потребовалось бы слишком много усилий, чтобы так же хорошо узнать кого-нибудь другого, и в этой уверенности она черпала невеселое счастье.

Всё страшнее становилась для нее роль поверенной, в которую она исподволь втянулась во имя взаимного понимания, во имя любви. Он был её жизнью, хотя и забывал об этом, и она сама помогала ему забывать с весьма достохвальной скромностью.

Он искоса взглянул на неё. Наперекор прошедшим годам и уверенности, что она его любит, он был до сих пор до странности чувствителен к её настроениям, был вечно начеку. Словно в первые месяцы...

"Любить - это ещё не всё, - говорил Симон, имея в виду себя, - нужно ещё быть любимым".

- А я люблю, - ответил Симон, - и она никогда не узнает, что я ее любил. Никогда.