Дегустаторши

разработав сложную систему, чтобы избежать подброшенного врагами яда, Гитлер как-то умудрился отравиться сам.

Кара наконец настигла меня, и это оказался вовсе не яд, не смерть, а жизнь. Какой же Бог садист, папа, он наказывает меня жизнью. Он воплотил мои мечты и теперь хохочет во все горло, сидя на своих небесах.

Почему они до сих пор не вошли? Должно быть, бросились сюда в порыве ярости и вдруг остановились у самого сарая, не желая скандала. Может, даже подумывали, не вернуться ли в постель: я ведь была для них самым близким после сына человеком, а значит, меня можно простить или, в крайнем случае, бросать в мою сторону осуждающие взгляды, не устраивая сцен и не требуя расплаты, — в семье обиды сносят молча.

Я открывала тяжелую старую дверь, и от сухости сразу начинало щипать в носу. Этот запах для меня навсегда будет связан с Циглером, я смогу распознать его среди тысяч других, даже если он окажется очень слабым, едва уловимым. Не знаю, как еще описать любовь.

Нет ничего божественного в том, чтобы создать новую жизнь или отнять ее, за это всегда в ответе человек. Грегор не хотел давать начало ничьей судьбе, он просто увяз в проблеме смысла, словно в том, чтобы дать кому-то жизнь, должен быть смысл. Даже сам Господь Бог не задавался этой проблемой.

То, что вдовство, фактическое или потенциальное, стало в Германии обычным явлением, меня нисколько не утешало: я не могла себе представить, что это может случиться со мной. Грегор для того и появился в моей жизни, чтобы сделать меня счастливой. Это была его роль, смысл его существования, и теперь я чувствовала себя обманутой.

Я прижалась к нему губами, чтобы наше дыхание смешалось, и он проснулся. «Хотела узнать, чем я пахну, когда сплю?» — улыбнулся он. Я сунула ему в рот палец, потом два, три, почувствовав, как расходятся челюсти, как смачивает подушечки слюна. Символ настоящей любви: рот, который не кусает. А если укусит, то лишь предательски, как собака, бросающаяся на хозяина.

Не может быть сострадания ко всему человечеству, мы всегда оплакиваем конкретного человека – умирающего пожилого раввина, который молится, прижимая к груди руки; прекрасную еврейку, изуродованную насильниками; русскую матрешку, обхватившую ногами твои бедра, чтобы ты хоть на миг почувствовал себя в безопасности.
Или Адама Вортманна, учителя математики, арестованного у меня на глазах. Человека, навсегда ставшего для меня воплощением всех прочих жертв рейха, мира, первородного греха.