История свободы. Россия

There is a line among the fragments of the Greek poet Archilochus which says: ‘The fox knows many things, but the hedgehog knows one big thing.’
Scholars have differed about the correct interpretation of these dark words, which may mean no more than that the fox, for all his cunning, is defeated by the hedgehog’s one defence. But, taken figuratively, the words can be made to yield a sense in which they mark one of the deepest differences which divide writers and thinkers, and, it may be, human beings in general. For there exists a great chasm between those, on one side, who relate everything to a single central vision, one system, less or more coherent or articulate, in terms of which they understand, think and feel – a single, universal, organising principle in terms of which alone all that they are and say has significance – and, on the other side, those who pursue many ends, often unrelated and even contradictory, connected, if at all, only in some de facto way, for some psychological or physiological cause, related to no moral or aesthetic principle.

Еще ни одна революция не достигала целей, которые ставили перед собой наиболее яростные ее сторонники, ибо самыми лучшими революционерами становятся люди, которые понимают историю чересчур упрощенно. После того как опьянение победой прошло, настроение людей меняется на мрачное, среди победителей начинает преобладать чувство несбывшихся надежд и презрения друг к другу, поскольку самые святые цели оказываются недостигнутыми, зло все еще бродит по земле, и кто-то должен за это ответить, кто-то должен понести наказание за недостаток рвения, за безразличие, за саботаж и даже, возможно, за предательство. И вот начинаются судебные процессы, людям выносят приговоры и потом казнят за то, что они были неспособны совершить нечто, что, по всей вероятности, никогда и никем не могло в реальности быть совершено; люди оказываются за решеткой и на эшафоте за то, что оказались вовлечены в события, за которые никто не несет ответа, которые невозможно было предотвратить, наступления которых наиболее ясно мыслящие и трезвые (как оказывается впоследствии) наблюдатели всегда до той или иной степени ожидали. Но процессы и казни не могут исправить положение. Презрение уступает место гневу, власти прибегают к террору, число казней увеличивается. Нет никаких причин, по которым этот процесс должен закончиться сам по себе, без вмешательства внешних сил, так как никакое число жертв не может искупить преступление, которое никто не совершал; можно пролить реки крови, но это не поможет вывести страну из кризиса, причины которого кроются в общей неспособности — вероятно, неизбежной — понимать ход событий. Но как только страна ступила на путь взаимных подозрений и обвинений, террора и контртеррора, пути назад уже нет — вся структура общества рушится, как карточный домик, в вихре бешеной охоты на ведьм, когда никто не может надеяться на спасение. Каждый школьник знает, как дважды два, чем закончилась Великая французская революция в 1794 году.

Вторая опасность — прямо противоположного свойства и часто является прямым следствием первой. Когда исчерпан изначальный революционный импульс, энтузиазм ослабевает, сил становится меньше, мотивы становятся менее сильными и менее чистыми, появляется отвращение к героизму, мученичеству, уничтожению жизни и собственности, старые привычки возвращаются на свои места, и то, что начиналось как смелый и блестящий эксперимент, разваливается на части и погибает под грузом коррупции и междоусобных дрязг. Именно это и происходило во Франции в период Директории, и такое положение вещей означало конец революционного периода во многих других странах. Именно это положение вещей устанавливается, кажется, с неизбежностью во всех странах Латинской Америки после очередного романтического восстания. Стало быть, избежать этих противоположных опасностей — то есть проплыть между Сциллой самоуничтожающего якобинского фанатизма и Харибдой постреволюционной апатии и цинизма — главная задача любого революционного лидера, который не хочет видеть ни то, как его режим сгорит в пламени, которое он сам разжег, ни то, как все вернется на круги своя, к привычному ходу событий, который на недолгое время был нарушен революцией

What is it that Pierre has learnt, of which Princess Marie’s marriage is an acceptance, that Prince Andrey all his life pursued with such agony? Like Augustine, Tolstoy can say only what it is not. His genius is devastatingly destructive. He can only attempt to point towards his goal by exposing the false signposts to it; to isolate the truth by annihilating that which it is not – namely all that can be said in the clear, analytical language that corresponds to the all too clear, but necessarily limited, vision of the foxes. Like Moses, he must halt at the borders of the Promised Land; without it his journey is meaningless; but he cannot enter it; yet he knows that it exists, and can tell us, as no one else has ever told us, all that it is not – above all, not anything that art, or science or civilisation or rational criticism, can achieve.

This violent contradiction between the data of experience, from which he could not liberate himself, and which, of course, all his
life he knew alone to be real, and his deeply metaphysical belief in the existence of a system to which they must belong, whether they appear to do so or not, this conflict between instinctive judgement and theoretical conviction – between his gifts and his opinions – mirrors the unresolved conflict between the reality of the moral life, with its sense of responsibility, joys, sorrows, sense of guilt and sense of achievement – all of which is nevertheless illusion – and the laws which govern everything, although we cannot know more than a negligible portion of them – so that all scientists and historians who say that they do know them and are guided by them are lying and deceiving – but which nevertheless alone are real. Beside Tolstoy, Gogol and Dostoevsky, whose abnormality is so often contrasted with Tolstoy’s ‘sanity’, are well-integrated personalities, with a coherent outlook and a single vision. Yet out of this violent conflict grew War and Peace: its marvellous solidity should not blind us to the deep cleavage which yawns open whenever Tolstoy remembers, or rather reminds himself – fails to forget – what he is doing, and why.

If we may recall once again our division of artists into foxes and hedgehogs: Tolstoy perceived reality in its multiplicity, as a collection of separate entities round and into which he saw with a clarity and penetration scarcely ever equalled, but he believed only in one vast, unitary whole. No author who has ever lived has shown such powers of insight into the variety of life – the differences, the contrasts, the collisions of persons and things and situations, each apprehended in its absolute uniqueness and conveyed with a degree of directness and a precision of concrete imagery to be found in no other writer.

The unresolved conflict between Tolstoy’s belief that the attributes of personal life alone are real and his doctrine that analysis of
them is insufficient to explain the course of history (that is, the behaviour of societies) is paralleled, at a profounder and more
personal level, by the conflict between, on the one hand, his own gifts both as a writer and as a man and, on the other, his ideals –
that which he sometimes believed himself to be, and at all times profoundly believed in, and wished to be.

Thus we have no doubt about the violence of the contrast between Pushkin and Dostoevsky; and Dostoevsky’s celebrated speech about Pushkin has, for all its eloquence and depth of feeling, seldom been considered by any perceptive reader to cast light on the genius of Pushkin, but rather on that of Dostoevsky himself, precisely because it perversely represents Pushkin – an arch-fox, the greatest in the nineteenth century – as being similar to Dostoevsky, who is nothing if not a hedgehog; and thereby transforms, indeed distorts, Pushkin into a dedicated prophet, a bearer of a single, universal message which was indeed the centre of Dostoevsky’s own universe, but exceedingly remote from the many varied provinces of Pushkin’s protean genius.

Tolstoy was by nature not a visionary; he saw the manifold objects and situations on earth in their full multiplicity; he grasped their individual essences, and what divided them from what they were not, with a clarity to which there is no parallel. Any comforting theory which attempted to collect, relate, ‘synthesise’, reveal hidden substrata and concealed inner connections, which, though not apparent to the naked eye, nevertheless guaranteed the unity of all things, the fact that they were ‘ultimately’ parts one of another with no loose ends – the ideal of the seamless whole – all such doctrines he exploded contemptuously and without difficulty. His genius lay in the perception of specific properties, the almost inexpressible individual quality in virtue of which the given object is uniquely different from all others. Nevertheless he longed for a universal explanatory principle; that is, the perception of resemblances or common the proper study of mankind origins, or single purpose, or unity in the apparent variety of the mutually exclusive bits and pieces which composed the furniture of the world.

Большинство историков России согласны в том, что начало глубочайшему социальному расколу между образованными слоями и «темным народом» в русской истории положил урон, нанесенный русскому обществу Петром Великим. В реформаторском пылу Петр отправил группку избранной молодежи на Запад, а когда те освоились с европейскими языками и различными новейшими искусствами и ремеслами, порожденными на свет научной революцией XVII столетия, призвал их назад, дабы поставить во главе того нового социального порядка, который в беспощадной и кровавой спешке навязал своей феодальной стране. Тем самым он создал замкнутый класс новых людей, наполовину русских, наполовину иностранцев, воспитанных за рубежом, хотя и русских по рождению. Они в свою очередь образовали замкнутую управленческую и чиновничью олигархию, стоящую над народом и не разделяющую с ним его прежнюю средневековую культуру, непоправимо от него отрезанную.

«Интеллигенция» – русское слово, оно придумано в XIX веке и обрело с тех пор общемировое значение. Сам же феномен со всеми его историческими, в полном смысле слова – революционными, последствиями, по-моему, представляет собой наиболее значительный и ни с чьим другим не сравнимый вклад России в социальную динамику.
Не следует путать интеллигенцию с интеллектуалами. Принадлежащие к первой считают, что связаны не просто интересами или идеями; они видят себя посвященными в некий орден, как бы пастырями в миру, назначенными нести особое понимание жизни, своего рода новое евангелие.