Время залечивает любые раны, скажите вы, но на мой взгляд, их залечивает не столько время, сколько решимость духа.

"-Если я молчу, ты должна меня простить. Я не предполагал, что ты совершенно не изменишься за 15 лет. Просто чертовщина какая-то."

Увы! За три месяца ухаживаний нельзя составить мнение о мужчине.

Странное и радостное испытываешь чувство, уносясь мечтами в прошлое.

Только доверься женщине, и она сумеет не допустить войну в свой дом.

Война способна любого из нас превратить в животное.

Когда человек калека, то он странным образом чувствует себя свободным от всех обязательств.

Многие благодушно утверждают, что время лечит любые раны, но я думаю, что не столько время, сколько решимость и твёрдость духа.

Когда сомневаешься, обращайся к высшей власти, - я всегда следовал этому правилу.

Способ мышления профессиональных военных всегда был выше моего понимания.

Я впервые поняла, испытав при этом нечто вроде шока, что брак - это не романтическая сказка, как я считала раньше, а серьезное мероприятие, сделка между влиятельными семействами с обговариванием имущественных прав.

Клочок суши, где мы родились, выросли, влияет на нас сильнее, чем мы думаем.

В начале лета я видела, как белые морские туманы превращают холм в зачарованную страну духов, поглощая все звуки, кроме шума прибоя с невидимого пляжа, куда дети бегают в полдень собирать раковины.

— Ты меня по-прежнему любишь, Онор?
— За свои грехи, Ричард.

Но какая-то особая соль, растворённая в крови этих людей, делала их неукротимыми.

— Послушать женщину — значит охладить свой пыл, — сказал он.
— Послушать женщину, — возразила я, — значит выставить войну вон из дома.

— Привет калеке от калеки, — поздоровался он со мной насмешливо. — Давай уляжемся в постель и посмотрим, кто из нас проявит больше изобретательности.

Это уже было дело Ричарда — справиться со своим страданием. Я не могла сделать это за него. Я могла только обнять его в темноте.

Лёжа в постели, я, уставившись в потолок, думала, что моя цветущая яблоня, столь долгое время остававшаяся ослепительно-белой, несколько потратила свой блеск и превратилась в конечном счёте в обычное дерево, но осознание этого, вместо того чтобы ввергнуть меня в пучину мучений, как это неминуемо случилось бы в прошлом, теперь, в мои тридцать четыре года, переносилось мной со спокойствием.

— От этой сказки, — надулась я, — остаётся кисловатый привкус на губах.
— На твоих — возможно, но не на моих. Не будь такой сладкоежкой, любовь моя.