Ostatnie dni naszych ojców

главная опасность для людей - это люди.

Быть тем, кто ты есть - дело нелегкое...

Нельзя любить того, кого не знаешь. Даже тех, кого отлично знаешь, любить порой трудновато.

– А тебе что подсказывало сердце на войне?

– Быть храбрым. Храбрость – это не когда тебе не страшно. Это когда страшно, но ты все равно не поддаешься.

Его переполняли добрые намерения, нередко оборачивавшиеся назойливостью.

Толстяк плакал. Как возвращаются с войны? Он не знал.

Мы делали свое дело, вот! Это наш выбор. Мы сами все это выбрали! Сами решили воевать и носить оружие! Сами решили поддаться гневу! Другие выбрали дом и сидели на жопе ровно, а мы решили взять в руки оружие. Никто за нас выбор не делал, и никто вместо нас не будет за нас отвечать. Мы выбрали убийство! Мы сами выбрали то, чем стали, Толстяк. Мы такие, какие есть, а не такие, какими были.

– Значит, вы выиграли войну! – воскликнул отец.

– Наверно. Если и не выиграли, то немцы, во всяком случае, ее проиграли.

– Что-то вид у вас недовольный.

– Вы ошибаетесь.

Гестапо. Он ненавидел гестапо. Будь прокляты нацисты. Будь прокляты Гитлер, Гиммлер и его тайная полиция: они помешаны на своих чертовых этнических чистках и из-за этого проиграют войну

Отец не должен знать, что его сын умер. Это противоестественно, понимаете?

Немец серьезно кивнул.

Страшась собственных уроков, каждый раз клялся себе, что этот последний. Но они должны уметь как можно чаще атаковать, наводить ужас, отрезать от основных сил.

Он уже подорвал несколько поездов. О, какой азарт! Конечно, ему было страшно. Но это был великолепный, успокоительный страх, а не тот, настоящий, страх труса. Он убивал. Даже больше, чем ему казалось.

Она покрывала его поцелуями, а он молил судьбу сберечь любимую. Проклятая война, проклятые люди; пусть судьба выпьет всю его кровь до последней капли, лишь бы пощадила ее.

Вы же почти все мальчишки. Я вам всем мог бы быть отцом. Что с вами будет? Умрете? Смерть – это не будущее! Смотрел я на вас в Уонборо, в первый день: дети, сущие дети! Я был в ужасе. Дети! Дети! А вы росли у меня на глазах, становились потрясающими людьми. Гордыми, мужественными, достойными. Но какой ценой? Ценой военной школы. Вы были детьми, вы стали людьми, взрослыми, но стали потому, что научились убивать.

– Вы должны были жить в увольнении на транзитной квартире, пить и трахать шлюх. А не жить настоящей жизнью, не делать вид, будто войны нет, не вести себя, как люди! Ты разве не понял? Мы не люди!

– Ты не сделался бы свободным человеком. Не стал бы собой. Эта свобода заложена в тебе, сынок. Свобода – это твоя судьба. Я горжусь тобой.

– Значит, иногда моя судьба мне не нравится. Судьба не должна разлучать людей, которые любят друг друга.

– Людей разлучает не судьба. Война.

– А может, война – это часть нашей судьбы?

– В том-то и вопрос…

– Ты уже красавец. Внутри, – шепнула она. – Ты лучший из людей, это точно.

Он покраснел. А она улыбнулась.

– Ты уже блевал от страха, Пэл?

– Нет.

– Ну вот. Когда будешь блевать от страха, тогда и узнаешь по-настоящему, что это такое.

– Мы воюем за свободу.

– Опа! Пиф-паф! Свобода! Но свобода – это мечта, дружок! Опять мечта! На самом деле никто никогда не свободен!

– Ты за меня не беспокойся. Но как раз поэтому я хочу жить в иллюзии.

– Иллюзии?

– Ну да, в иллюзии мечты. Мечта кого угодно в жизни удержит. Кто мечтает, тот не умрет, потому что не разочаруется. Мечтать – это надеяться. Жаба умер, потому что у него не осталось ни капли мечты.