Чем дольше медлишь у двери, тем более чужим становишься.

- Это Правосудие, - объяснил наконец художник.

• Да, теперь узнаю, - сказал К. - Вот повязка на глазах, а вот и чаши весов. Но, по-моему, у нее крылышки на пятках, и она как будто бежит!
• Да, сказал художник, - я ее написал такой по заказу. Собственно говоря, это богиня правосудия и богиня победы в едином лице.
• Не очень-то правильное сочетание, - сказал К. с улыбкой.
• Ведь богиня правосудия должна стоять на месте, иначе весы придут в колебание, а тогда справедливый приговор невозможен.

...перед сном еще подумал о своем поведении и остался собой доволен, хотя с удивлением почувствовал, что доволен не вполне.

Я даже не могу вам сказать, что вы в чем-тообвиняетесь, вернее, мне об этом ничего не известно. Да, выарестованы, это верно, но больше я ничего не знаю.

с другой стороны, особогозначения все это иметь не может. Вывожу я это из того, что меняв чем-то обвиняют, но ни малейшей вины я за собой не чувствую.Но и это не имеет значения, главный вопрос - кто меня обвиняет?Какое ведомство ведет дело? Вы чиновники? Но на вас нет формы,если только ваш костюм, - тут он обратился к Францу, - несчитать формой, но ведь это, скорее, дорожное платье. Вот вэтом вопросе я требую ясности, и я уверен, что после выяснениямы все расстанемся друзьями.

Вот мои бумаги. - Да какое нам до них дело! - крикнул высокий. - Право, выведете себя хуже ребенка. Чего вы хотите? Неужто вы думаете,что ваш огромный, страшный процесс закончится скорее, если выстанете спорить с нами, с вашей охраной, о всяких документах,об ордерах на арест?

Наше поколение, может быть, и потерянное, но оно невиннее тогдашнего. Нерешительность моего поколения я могу понять, да это и не нерешительность уже, а лишь забвение некоего сна, виденного тысячу ночей назад и с тех пор тысячу раз забытого, так кто же вправе гневаться на нас за то, что забывается уже в тысячу первый раз?

Свобода! Слов нет, свобода, возможная в наши дни, растеньице чахлое. Но какая ни есть, а свобода, какое ни есть, а достояние...

Дело в том, что любые нелепости нашей жизни легко можно обосновать, и чем нелепее нелепости, тем обосновать их легче.

Есть вещи поважнее, чем детство. И кто знает, быть может, под старость, в награду за суровую жизнь, мне еще улыбнется куда более детское счастье, чем то, которое посильно ребенку и для которого у меня накопятся силы.

Для постижения же собачьей сути самой подходящей, идущей кратчайшим путем к цели, мне представлялась наука о пище.

...а если [я] и покинут, то не другими, а самим собой...

...душа изменяется прежде, чем жизнь...

...я не думаю, что предшествующие поколения по природе своей были лучше, они были лишь моложе...

...И для чего же они, в конце концов, все эти бесконечные усилия? Только для того, чтобы все глубже и глубже зарыться в молчание, погрести себя так, чтобы никто и никогда не мог тебя раскопать.

...никто не может утверждать, что он устроил свою жизнь сколь-нибудь надежно и что она теперь потечет как бы сама собой.

...но разве я ищу ума и образования? Обычно мы беседуем о житейских делах, и я, умудренный своим одиночеством, всякий раз поражаюсь тому, сколько же ума требуется и от самой обычной собаки, живущей даже не в самых неблагоприятных обстоятельствах, чтобы пристойно изжить свой век и спасти себя от поджидающих на каждом шагу величайших опасностей.

Нерушимая крепость молчания, вот мы кто.

Своими вопросами я растравляю только себя и только себя раззадориваю тем молчанием, которое со всех сторон подступает ко мне в виде ответа. Сколько можно терпеть то обстоятельство, что собачье племя молчит и всегда будет молчать, как легко убедиться в процессе его неусыпного изучения?