Biesy

Кто может знать в наше время, за что его могут арестовать? - загадочно пробормотал он.

Ставрогин странно усмехнулся.
— Если бы вы не такой шут, я бы, может, и сказал теперь: да... Если бы только хоть каплю умнее...
— Я-то шут, но не хочу, чтобы вы, главная половина моя, были шутом! Понимаете вы меня?
Ставрогин понимал, один только он, может быть.

Мечта самая невероятная из всех, какие были, но которой всё человечество всю свою жизнь отдавало все свои силы, для которой всем жертвовало, для которой сохло и мучилось иссыхая, для которой умирали на крестах и убивались его пророки, без которой народы не захотят жить и - не могут даже и умереть.

О, блажен тот, кому Бог посылает всегда женщину!

Щёки её были красны, как клюква: она только что разбранилась с дядей за убеждения по женскому вопросу.

Я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль: если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и... смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, и вдруг
мысль: "Один удар в висок, и ничего не будет". Какое дело тогда до людей и что они будут плевать тысячу лет, не так ли?

Ничего нет хитрее, как собственное лицо.

Бедняжка разом очутилась игралищем самых различных влияний, в то же время вполне воображая себя оригинальною.

Э, кто за ними усмотрит, за откровенными!

Знаете ли, как может быть силён один человек?

Я только пожал плечами; разве можно было остановить человека решившегося?

Здесь в городе и в окрестностях бродит теперь Федька Каторжный, беглый с каторги. Он грабит и недавно еще совершил новое убийство. Позвольте спросить; если б вы его пятнадцать лет назад не отдали в рекруты в уплату за карточный долг, то есть попросту не проиграли в картишки, скажите, попал бы он в каторгу? резал бы людей, как теперь, в борьбе за существование? Что скажете, господин эстетик?

Таков мой жребий. Я расскажу о том подлом рабе, о том вонючем и развратном лакее, который первый взмостится на лестницу с ножницами в руках и раздерет божественный лик великого идеала, во имя равенства, зависти и… пищеварения.

Подавали чай, стояла обильная закуска и водка; играли на трёх столах, а молодежь в ожидании ужина затеяла под фортепиано танцы

Если бы математически доказали мне, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной.

Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре...

— Зачем вам деньги ночью, если вы не пьяны?

В нем же я заметил одну важную перемену: он был как будто чем-то слишком уж озабочен, почти серьезен. Обыкновенно он никогда не казался серьезным, всегда смеялся, даже когда злился, а злился он часто.

«Запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки, уничтожайте права наследства, берите ножи»