Zuleikha

Только когда Зулейха пробиралась к отхожему месту, устроенному в углу камеры из большого и гулкого жестяного ведра, и чувствовала, как теплеют от стыда щеки, она убеждалась – нет, еще жива. Мертвым стыд неведом.

Одним медом между ног сыт не будешь.

То новое, что пришло взамен, смыло страхи, как паводок смывает прошлогодние сучья и прелую листву.

То ли дело - Настасья. Эта не будет заламывать руки и вздыхать. Эта знает, для чего мужикам бабы нужны, а бабам - мужики...

- Вы часто думаете о том, "что было бы, если бы"? - Лейбе трясет ладонями - невидимые брызги падают с пальцев в черную, как смола, воду.
- Нет.
- И правильно делаете. - Вольф Карлович встает, смотрит на свои белеющие в темноте руки. - Есть только то, что есть. Только то, что есть.

- Какое освещение, - тихо говорит Илья Петрович, протягивая к оранжевому костру натруженные, с парой свежих порезов руки. - Это же чистый Рембрандт.
- Это мясо, - на удивление доброжелательно поправляет Горелов и моргает масляными глазами, неотрывно прикованными к ведру с похлебкой. - Мясо.

Даже кобылы у вас - сплошная контрреволюция!

Кому-то было отпущено жизни с щепотку, как ее дочерям; кому-то – с горсточку; кому-то – неизмеримо щедро, целыми мешками и амбарами, как свекрови. Но смерть ждала каждого – таилась в нем самом или ходила совсем рядом, кошкой ластилась к ногам, пылью ложилась на одежду, воздухом проникала в легкие. Смерть была вездесуща – хитрее, умнее и могущественнее глупой жизни, которая всегда проигрывала в схватке

Хорошие мысли имеют обыкновение прилетать по ночам

Даже язык татарский устроен так, что можно всю жизнь прожить – и ни разу не сказать «я»: в каком бы времени ты ни говорил о себе, глагол встанет в нужную форму, изменит окончание, сделав излишним использование этого маленького тщеславного слова. В русском – не так, здесь каждый только и норовит вставить: «я» да «мне», да снова «я»