Цитаты из книги Kuritöö ja karistus

На Голгофу-то тяжело всходить

Дверь отворялась медленно и тихо, и вдруг показалась фигура — вчерашнего человека из-под земли.

И он скрепился изо всех сил, приготовляясь к страшной и неведомой катастрофе.

Это был господин немолодых уже лет, чопорный, осанистый, с осторожною и брюзгливою физиономией, который начал тем, что остановился в дверях, озираясь кругом с обидно-нескрываемым удивлением и как будто спрашивая взглядами: «Куда ж это я попал?»

Трудно было более опуститься и обнеряшиться; но Раскольникову это было даже приятно в его теперешнем состоянии духа. Он решительно ушел от всех, как черепаха в свою скорлупу, и даже лицо служанки, обязанной ему прислуживать и заглядывавшей иногда в его комнату, возбуждало в нем желчь и конвульсии.

Изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрение никогда не составится доказательства

...ты малый славный, но ты, кроме всех твоих скверных качеств, еще и потаскун, это я знаю, да еще из грязных. Ты нервная, слабая дрянь, ты блажной, ты зажирел и ни в чем себе отказать не можешь,-а это уж я называю грязью, потому что прямо доводит до грязи.

Видишь, вы оба совершенно друг к другу подходите!...Тут, брат, этакое перинное начало лежит,-эх! да и не одно перинное! Тут втягивает; тут конец свету, якорь, тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов, жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек, натопленных лежанок,-ну, вот точно ты умер, а в то же время и жив, обе выгоды разом!

Да потому что слишком уж всё удачно сошлось... и сплелось... точно как на театре.

И без того уже все так и смотрят, встречаясь, оглядывают, как будто им дело только до него. "Отчего бы так, или мне, может быть, кажется", - думал он.

Он чувствовал во всем себе страшный беспорядок. Он сам боялся не совладать с собой.

Уверенность, что всё, даже память, даже простое соображение оставляют его, начинала нестерпимо его мучить.

Страх охватывал его все больше и больше, особенно после этого второго, совсем неожиданного убийства.

Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.

Вспоминая об этом после, ярко, ясно, - эта минута отчеканилась в нем навеки, - он понять не мог, откуда он взял столько хитрости, тем более что ум его как бы померкал мгновениями, а тела своего он почти не чувствовал на себе...

Почему же теперь соглашается? В чем же шутка-то? В чем же разгадка-то? Дело ясное: для себя, для комфорта своего, даже для спасения себя от смерти, себя не продаст, а для другого вот и продает! Для милого, для обожаемого человека продаст!

И неужели такой ужас мог прийти мне  голову? На какую грязь способно, однако, мое сердце!

Любопытно, чего больше всего боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся...