Цитаты из книги Такое разное будущее

Знаешь что? Давай купим себе несколько кур, будем им головы сворачивать.

Очнулся я в киселе. Кисель был клюквенный, определённо недослащённый.

И знаете, почему именно математика? Я только там понял. Потому что она выше всего. Работы Абеля и Кронекера сегодня так же хороши, как четыреста лет назад., и так будет всегда. Возникают новые пути, но и старые ведут дальше. Они не зарастают. Там... там- вечность. Только математика не боится ее. Там я понял, как она беспредельна. И незыблема. Другого такого нет. И то, что она давалась мне тяжело, тоже было хорошо. Я бился над нею и, огда не мог заснуть, повторял пройденный днем материал.

"Даже Галактика больше не манит меня, как не манят нас путешествия, если некуда из них возвратиться."

Пишу смертельно усталый, с поседевшей душой.

Все тут рослые, красивые, улыбаются. А я слаб, по-детски капризен, всё меня раздражает.

Какая женщина не захочет иметь серебряные фонарики вместо глаз, телескопически выдвигающиеся груди, крылышки, словно у ангела, светоносные икры и пятки, мелодично звенящие на каждом шагу?

С точки зрения здравого смысла историю человечества не понять. Разве Кант, Аверроэс, Сократ, Ньютон, Вольтер поверили бы, что в двадцатом веке бичом городов, отравителем легких, свирепым убийцей, объектом обожествления станет жестянка на четырех колесах, а люди предпочтут погибать в ней, каждую пятницу устремляясь лавиной за город, вместо того чтобы спокойно сидеть дома?

Задыхаясь, я остановился у бассейна, сел на бетонный обрез, опустил голову и увидел отражение звёзд. Я не хотел звёзд. Мне не нужны были звёзды. Я был психопатом, сумасшедшим, когда дрался за участие в экспедиции, когда разрешал в гравиторах превращать себя в мешок, источающий кровь; зачем мне это понадобилось, для чего, почему я не понимал тогда, что надо быть обыкновенным, обыкновеннейшим, что иначе нельзя, не стоит жить?

Откуда возьмутся в таком мире шабли, куропатки, закуски в соусе беарнэ? Последние куропатки вымерли четверть века назад. Наш мир – давно уже труп, прекрасно сохранившийся, поскольку его все искуснее мумифицируют.

Я выглянул на террасу. Птичка чирикала как ни в чем не бывало – дура.

Она показала мне две пилюли, белую и чёрную, — чтобы я посоветовал, какую ей принять.

"Книги теперь не читают, а поедают, и делают их не из бумаги, а из информационного вещества, политого глазурью."

В эту минуту я походил на покорителя Эвереста, который после неслыханно трудного подъема оказался наверху и вдруг увидел отель, переполненный отдыхающими, потому что пока он карабкался на вершину в одиночку, с противоположной стороны горы проложили железнодорожную ветку и организовали городок аттракционов.

Как обычно бывает с научными проблемами, то, что в сокращенном и обобщенном виде казалось сравнительно простым и ясным, усложнялось тем сильнее, чем более полного ответа я доискивался.

Я пускал корешки чуть пониже коленей, а выше зазеленел. Теперь и руки покрывались почками. Почки росли на глазах, набухали и распускались, белесые, правда, как и положено подвальной растительности; я чувствовал: еще немного – и я начну плодоносить.

Прошлое нельзя фальсифицировать. Нельзя вычеркнуть из него даже то, что нам нужно. Мы можем выбирать из его наследия то, что нам нужно, но надо иметь мужество помнить всю историю человечества как часть истории Вселенной.

Ням-ням. Ням-ням во веки веков.