Правь, Британия!

Вдвоем они прошли в музыкальную комнату. Комнату называли музыкальной из-за рояля, на котором никто никогда не играл.

Эмме всегда было интересно, почему ее бабушка до последнего выгораживает своих приемных мальчишек, помогает им и покрывает все их проступки, но своего собственного сына нередко осуждает.

— Может, в Лондоне вообще что-то безумное творится? Как ты думаешь, чем занят Папа?
— Ходит по коридорам власти. Если осталась какая-либо власть.

— Здравствуйте все, — произнес адмирал Джолиф. Голос у него был озабоченный, но не чересчур, и Дотти подумала, что, по крайней мере, дела не так уж плохи: Букингемский дворец не лежит в руинах, и любимая королева в безопасности.

Фолли — это четырнадцатилетняя сука, далматинка, слепая на один глаз и почти глухая, которая жила в кресле в углу библиотеки и редко сходила с места, за исключением походов во двор два раза в день: там она усаживалась на лужайке, пожелтевшей и засохшей от такого собачьего внимания.

привычка, вроде чистки зубов по утрам: матери нужно давать в день по два представления в память о давно умерших зрителях.

«Оставь надежду, всяк сюда входящий» — цитата из «Ада» Данте, которую в давние дни повесил на дверях артистической уборной Мад один из ее партнеров, как предупреждение для незваных гостей.

Косые глаза всегда избавляли Сэма от дознаний. По их выражению никогда невозможно было определить, говорит он правду, или нет.

«Мне бы заниматься чем-то по-настоящему нужным, скажем, ухаживать за стариками, пораженными проказой, кормить толпы страждущих, пострадавших от цунами, — думала Эмма. — К черту, ерунда какая-то. Это все телевизионная хроника. Мад права: от нее теряешь здравый смысл».

Недавний сон, столь далекий от жизни, оставил у Эммы чувство безысходности, заглушить которое можно только действиями, лучше всего бессмысленными.

Мы не сделаемся богачами, но будем счастливы, будем свободны.

Страх перед темнотой — это страх перед смертью. Посмотрите на слепых. Они-то живут в темноте.

Мы боимся живых, а не мертвых, тело, лежащее в канаве, — ничто, шелуха, как бы мы над ним ни надругались, ему это уже не важно — огонь погас.

Поворот был исполнен как на соревнованиях по бобслею в Сен-Морице.

Должен быть ответ, думала Эмма, но он никому не известен. И бесполезно обращать взгляд в прошлое, говорить о падении Рима и о том, как общество прогнило две тысячи лет тому назад: мужчины и женщины рассиживали, занятые поглощением вина и лицезрением гладиаторских поединков, а христиане должны были скрываться в катакомбах; когда христиане взяли верх, они оказались не многим лучше: сжигали людей на кострах и вздергивали на дыбе.

– Однако, – продолжала Мад, – я как раз хочу задать серьезный вопрос практического характера. Если мы окажем полную поддержку дружественной армии США, предоставят ли они взамен гарантии, что они не будут стрелять в наших собак и разрешат всем нам: мужчинам, женщинам, детям – свободный доступ к дорогам, пляжам и городам, которые нам принадлежат?

– Позволю напомнить спрашивавшему, – сказала она, – что я призвана отвечать на серьезные вопросы практического характера и что здесь не театр и не мюзик-холл.

– Я знаю, – ответила Мад. – Если бы было так, как говорите вы, то на сцене находилась бы я, а вы, вероятно, хотя и не обязательно, сидели бы в зале.

Если бы только можно было кому-нибудь всё рассказать. Если бы, когда ты сомневаешься, боишься, несчастен, когда всё идет не так, рядом был кто-нибудь непогрешимый, - ты бы понимал тогда, не только интуитивно, но и разумом тоже, что есть верное решение.