Женщина с золотыми волосами

Это была печальная и долгая, безысходная история о безрассудстве молодых. Это была история ее юности.

Как бы ни были они плохи, в отличие от многих на этой планете они готовы были умереть за свои убеждения - и умирали.

Люди, звонящие в колокольчики, оповещая всех о своей беде, не бывают несчастливы по-настоящему. Подлинное несчастье тихо сидит в своем уголке и молчит о себе.

Он строго относится к жизни.... В сущности, нашим идейным мальчикам и девочкам сам бог велел быть серьезными как методисты.

Он всегда говорил: однажды, когда ты станешь взрослой, прекрасный принц приедет к тебе и спасет тебя. От чего? От этой жизни - думала она теперь. От этой жизни.

Больше всего на свете она боялась полюбить человека, а потом узнать, что он обречен. Своей жизнью. Своей связью с террористами. Ибо террористы обречены, ибо человек, идущий против системы, против общества, против государства обречен всегда. И они сами это знают - если не разумом, то сердцем.

Когда тебя никто не любит, ты будто оказываешься в пустыне - и, наконец, можешь сосредоточиться на себе.

Хмельной аромат вседозволенности ударил левым в голову. Они решили, что имеют право судить. Они надышались дурнопьяными запахами самосуда, винным одуряющим запахом первых побед. Создавались новые организации, звучали новые имена. Суть не менялась.

Социалистический коллектив пациентов, пропагандировавший странную истину: больно общество, а вовсе не пациенты психиатрических лечебниц. Организацию эту создал психиатр с дипломом - наверное, он в этом разбирался.

Эти мальчики и девочки были слегка сумасшедшими, но они все хотели добра людям. Все беды в мире происходят от тех, кто искренне хочет нести добро и свет. Такие люди всегда слишком деятельны, да и представления о добре у всех разные.

Первая любовь. Кое-что это значит даже в мире, где есть РАФ и Штази, да и БКА. Кое-что это значит в том мире, где когда-то очень давно были "Баадер-Майнхоф".

В этом и состоит отличие зимы от лета. Зимой ты выходишь к миру, лишь обмотав шею шарфом, летом же мир становится неотделим от среды твоего обитания, ты ешь и спишь, и мир вечно находится вокруг тебя.

В ее крови был яд, порождающий почти неосознанную неприязнь-ненависть к полиции-прокуратуре-государству, ко всему официальному. Ах, этот яд! - сцеженная горечь первой любви, закономерный результат вполне обычной истории: ну, влюбилась маленькая девочка в парня, который потом умер в тюрьме, - в семидесятых такое могло случиться с кем угодно. В семидесятые мир был полон идеалистами, а нет на свете никого смертнее идеалистов - особенно если это идеалисты с оружием в руках.

Смутная тоска. Да, смутная тоска, она не отпускает меня, она всегда со мной. Как объяснить это чувство? Так чувствуют себя эмигранты, вынужденные жить в чужой стране. Это чувство, оно как фон, не каждую минуту осознаешь его, но оно всегда есть - как звук твоего голоса, как запах твоего тела. Такое чувство живет в ирландцах, чьи песни всегда грустны, а войны веселы. "Вековая печаль ирландцев", - так говорил Отто Шлезинг.

Во мне нет жизни, нет радости, нет ничего, есть только эта смутная тоска, она словно живет вместо меня, а я - я в тюрьме.

Борьба с режимом - самое бессмысленное занятие на свете, да и была ли она вначале, эта борьба? Просто юношеская глупость: а давай-ка устроим что-нибудь, пусть они всколыхнутся, пусть встрепенутся, а почему бы не сделать наконец что-то? Протест даже не против режима, а просто - против всего. Но одно всегда цепляет за собой другое.