Из записок Марьи Сергеевны Мухановой, фрейлины Высочайшего Двора

В кабинете, куда удалилась императрица с семейством, остался с ними только мой отец и генерал Мердер, воспитатель великого князя. Сначала императрица Александра Федоровна была очень расстроена и очень много плакала, Вдовствующая императрица утешала ее, как могла. Время длилось, было уже поздно. Государю наследнику захотелось кушать, И он начал жаловаться на голод. Батюшка принес ему с кухни котлетку, усадил его за стол, снял с него гусарский ментик? и хотел взять с него саблю, чтоб ему было покойнее сидеть; но он ударил по эфесу и сказал: «Этого я никому не отдам». Между тем приходили разные вестники с площади. Наконец явился посланный от государя объявить императрице Марии Федоровне, что, истощив все средства кротости и убеждения, он должен будет приказать палить из пушек, но что он надеется, что достаточно будет одного или двух выстрелов. Это так ее поразило, что батюшка думал, что с нею сделается апоплексический удар. Она всплеснула руками и вскричала: «Боже мой, до чего я дожила! Сын мой входит с пушками на престол!». Тут уже императрица Александра Федоровна стала за нею ухаживать. Между тем наследник, — ему было тогда только семь с половиною лет, — стоявший на окне, закричал. «Я вижу, папа едет!». Вскоре прибыл государь, и произошла самая трогательная сцена. Все бросились друг к другу в объятия и потом пошли в церковь служить благодарственный молебен, который весь простояли на коленях, в слезах. После чего уже последовали присяги.

Императрица была очень милостива к своей прислуге и даже баловала ее. Однажды батюшка, пришедши к ней, нашел ее не в духе; она упрекала его за то, что он не дал накануне экипажа ее камерюнгфере.— «У них, — говорила она,— были родные из дальней губернии, которые желали видеть мое Павловское». «Поверьте, ваше величество, — отвечал отец, — никаких родных не было; это все ложь и только напрасно вас беспокоят». — «Ну, поди, поди, помирись с ними». — Он должен был поцеловать ручки у них, а они, смеясь, признались, что никаких родных у них не было. В другой раз батюшка, пришедши, увидал камердинера императрицы в слезах. Он спросил его о причине огорчения, тот отвечал, что императрица на него разгневалась за кофе, который ей показался кислым. Батюшка, вошедши к императрице, сказал ей о слезах камердинера. «Позови его ко мне», — отвечала она. — «Прости меня, — говорила она камердинеру, — за мою вспыльчивость. Ты знаешь, как немки любят кофе: ничем нельзя их рассердить больше, как сделать кофе не по вкусу».

В Павловске императрица Мария Федоровна ежедневно утром часа два ходила пешком, после того, как оставила верховую езду. После обеда она любила кататься на линейке, вмещавшей персон восемь; за этою линейкой следовали другие со свитою. Поезд отправлялся куда-нибудь в павильон, чаще всего розовый, где выходили для чая или вечернего собрания. Почти ежедневно обедали или пили чай то на галерее, то в каком-нибудь павильоне, то на ферме. Эти беспрестанные разъезды очень тяготили прислугу и отчасти свиту. Всюду нужно было привозить лишнюю мебель кастрюли и все припасы, требуемые роскошным столом. Тогда много на это роптали, но теперь мне кажется, что это было понапрасну. Все были заняты работой, а для прислуги это не худо. Только для образованных людей досуг очень нужен, потому что они умеют его наполнять благородными занятиями. — Лет десять тому назад я посетила эти места, партер заглох и розанов не было; но все оставалось в прежнем виде внутри розового павильона. Известный мне альбом лежал на том же столике. В нем писали Жуковский и Крылов. Грустно видеть опустелыми места, прежде столь дорогие, оживленные присутствием дорогих и милых сердцу людей.

Я сказала только вообще о ее добродетелях; но кто может исчислить добрые дела той, которой всякая минута дня была им посвящена? Вечером у нее всегда собиралось избранное общество. Она садилась за работу, и кто-нибудь читал лучшие романы того времени. Тут она часто рассказывала о многом ею виденном и слышанном. Поутру вставала она в 7 часов, а летом в 6 часов, обливалась холодною водой с головы до ног и после молитвы садилась за свой кофе, который пила всегда очень крепкий, а потом тотчас занималась бумагами. Она пользовалась крепким здоровьем, любила прохладу — окна были постоянно открыты. Не зная усталости и болезней, ожидала того же и от Других, что возбуждало ропот. В приемных и на больших представлениях она удивительно умела всякому сказать что-нибудь ему По сердцу и признавалась моему отцу, что умению обходиться с людьми она выучилась у императрицы Екатерины. Дочери ее также были приветливы без фамильярства, и не было во всем мире принцесс милее и любезнее. Императрица и великие княжны без устали и лени всех принимали и со всеми беседовали... Когда сыновья Марии Федоровны стали подрастать, она, кроме осени, проводимой, по обыкновению, в Гатчине, оставалась Там две зимы, находя, что такое уединение способствовало воспитанию великих князей. Я живо помню это время. Оно было очень приятно для нас, детей. Там находился упраздненный арсенал, который разделялся как бы на несколько приемных зал. В одной части была гора для катанья, а в другой были собраны музыкальные инструменты; в остальных находились разные игры — бильярды, фортунки и проч. Тут же находился и театр. Бывало, мы бежим туда с радостью после своих уроков, — бежим, чтобы покататься на горе то на ногах, то на сукне, то в тележке. Тут же происходили разные сюрпризы для императрицы, которые она очень любила. То мы, дети, все костюмированные, составляем группу, то игралась всего чаще французская пьеса на театре, то составлялась ярмарка, где, конечно, доставалось нам много игрушек и конфет. Так проходило время в этой резиденции, и угрюмый Гатчинский дворец, построенный братьями Орловыми, в подражание феодальных замков, с подъемными мостами и тайными переходами, и подаренный Екатериною своему сыну, — оживлялся любезностью его обитателей. На мое воображение действовала приятно эта величавая угрюмость, беспрестанные оклики часовых и проч. Все оставалось как при Павле, не было только страшного владыки этих мест, довольно богатых природными красотами, особенно озером и зверинцем с оленями.

Государь любил показывать себя человеком бережливым на государственные деньги для себя. Он имел одну шинель для весны, осени и зимы. Ее подшивали То ватою, то мехом, смотря по температуре, в самый день его выезда. Случалось однако, что вдруг становилось Теплее требуемых градусов для меха; тогда поставленный у термометра придворный служитель натирал его льдом до выхода государя, а в противном случае согревал его своим дыханием. Государь не показывал вида, Что замечает обман, АОвольный тем, что исполнялась его воля. Он, кажется, поступал так по принципу, для поддержания и усиления монархического начала, Тогда ниспровергнутого французскою революцией, Жалкое средство, придуманное человеком от природы умным! Точно так же поступали и в приготовлении его опочивальни. Там, вечером, должно было быть не менее четырнадцати градусов тепла, а печь оставаться холодною. Госуларь почивал головою к печке, Как в зимнее время согласить эти два условия? Во время ужина расстилались в спальне рогожи и всю печь натирали льдом. Государь, входя в комнату, тотчас смотрел на термометр, — там четырнадцать градусов, трогал печку, — она холодная, и довольный ложился в постель, утешенный исполнением его воли, засыпал спокойно, хотя впоследствии печь и делалась горячею,