Семь очерков о Владимире Горовице

«Преемственность от Рахманинова определяется у Горовица в первую очередь общим сплетением в его игре колоссальности масштаба с глубоко личной, моментами почти интимной, до конца искренней лиричностью, душевной взволнованностью, а если вернуться к прекрасному асафьевскому образу, с „пафосом встревоженного сердца“. Конечно, и воля у Горовица своя, вовсе не та, что у Рахманинова, и ритмическая пульсация не столь напряженна и упруга, и звук в кантилене мягче, теплее. Рахманинов в своих прочтениях намного субъективнее, личность его – властительнее, самоутверждение – непреклоннее. И, тем не менее, в основе музыкального ощущения, музыкального переживания каждого из них и их обоих лежат те же давнишние специфические особенности русского пианизма, …которые в предшествующую эпоху нашли концентрированное выражение в исполнительстве Рубинштейна». -(Д. Рабинович).

«Товарищи мои кончали консерваторию, и среди них самый блестящий – Горовиц. Я был на выпускном концерте, и этот – без меня – всколыхнул и разбередил меня: если бы не рука моя, и я был бы среди молодых пианистов, а сейчас что я?.. Хорошо запомнилось мне выступление Горовица и испуг-волнение за него: он исполнял с Ф. Блуменфельдом на двух роялях концерт Бетховена и вовремя не начал играть; Блуменфельд встал, подошел к  Горовицу, указал ему на ноты и снова начал концерт; Горовиц на этот раз вступил вовремя и так сыграл весь концерт, как я никогда и после не слышал его». -(С. Лифарь).

Он отзывался о Г. Нейгаузе с большим уважением: «Он был очень музыкален. Он был артистом. Техническая сторона никогда не  впечатляла меня в исполнителях. Я еще никогда за всю свою жизнь не слышал пианиста, который понравился мне только из-за техники. В момент, когда они начинают играть слишком быстро, мне хочется встать и уйти домой. Нейгауз был очень музыкален, поэтому он заинтересовал меня. Мы больше играли в четыре руки или музыку для двух фортепиано. Он был чудесным музыкантом и познакомил меня с музыкой, какую я не слышал до тех пор. Он великолепно исполнял несколько поздних сонат Скрябина, которые были новы для меня. Он учился у Леопольда Годовского в Берлине. Я был провинциальным мальчиком и зачаровано слушал его рассказы о том, как играют Ферруччо Бузони, Леопольд Годовский, Мориц Розенталь, Игнацы Фридман, как звучит тот или иной исполнитель. Больше всего ему нравился Альфред Корто».

«Рубинштейн был полным жизни экстравертом, как и его игра. Ему было комфортно в мире, а горовицу мир казался опасным и неприветливым. Рубинштейн, с неиссякаемой жизнеспособностью, шел по жизни, раздавая радость и наслаждение, – его приветствовали, ему аплодировали. Горовиц же сидел дома и страдал от смен настроения из-за малейших пустяков. Рубинштейн, который жил «мгновением», ставил Горовица в тупик, ведь вся его жизнь была посвящена фортепиано – он был, как бы привязан к своему инструменту. Во  внешнем мире без своего фортепиано Горовиц был бы в отчаянии. Рубинштейн- пианист, мыслил масштабно и никогда особенно не понимал одержимость Горовица нюансами исполнения. Рубинштейна раздражало, когда Горовиц подбегал к инструменту и кричал: «Послушай! Я сделал нечто новое в «Вариациях Кармен»! “ …Рубинштейн глубоко завидовал техническому мастерству Горовица. Хотя у Рубинштейна была превосходная техника, но он не  мог вынести, что Горовиц мог делать такие вещи на фортепиано, которые ни один пианист, возможно, во всей истории игры на фортепиано не был способен выполнить… Горовиц был способен наэлектризовать публику до предела, и забыть это было невозможно. Рубинштейн тоже мог поднять свою аудиторию до высокого пика возбуждения, но он слишком долго полагался на «губительную» беспечность, которая помогала ему не замечать упущений в его искусстве. Он был на вершине, пока не услышал Горовица, который был семнадцатью годами моложе. После этого Рубинштейн стал более дисциплинированным и стал больше упражняться». -(Д. Дюбаль).

«Мне потребовалось пол минуты, чтобы привыкнуть. Звучание было очень, очень мягким, очень тихим, очень красивым. Я могу сказать, что я никогда не слышал в этом зале, где выступало много известных артистов, такого звучания. Хрупкое, парящее, очень печальное. Это было неописуемо. Некоторые из нас, музыкантов, имеют хорошую технику, некоторые очень музыкальны, но очень немногие обладают магическим прикосновением, когда звук парит. А он обладал, как, возможно, никто другой. Даже физически ощущалась сверхъестественная красота, когда он играл прелюдию соль-диез минор Рахманинова. В последней части, где мелодия ведется левой рукой, он взял ре-диез, и звук парил приблизительно пол часа. Это было настоящее чудо». -(В. Фельцман).