Эйфория

Я стараюсь как можно реже вспоминать эти моменты, потому что опять начну рвать душу на части из-за того, что просто не поцеловал эту женщину. Я думал, у нас есть время. Несмотря ни на что, я был уверен почему-то, что у нас есть время. Первая ошибка влюбленных. Возможно, их единственная ошибка. Время для тебя и время для меня, хотя я никогда не испытывал теплых чувств к Элиоту. Она была замужем. Она была беременна. И какое в итоге имело бы значение? Что изменилось бы, поцелуй я ее тогда, тем вечером? Все. Ничего. Никто не знает.

Фен не хотел изучать туземцев, он хотел быть туземцем. В антропологии его вовсе не интересовала возможность разобраться в человеческой природе. У него не было онтологического интереса, а лишь желание ходить босиком, есть руками и публично пукать. Фен обладал быстрым цепким умом, фотографической памятью, даром как поэтическим, так и аналитическим, – и все шесть недель по пути из Сингапура в Марсель он соблазнял ее, используя эти свои таланты, – но, похоже, они не приносили ему удовлетворения. Его интересы лежали в практической области, ему нравилось делать. Рассуждение вторично. Скучно. Это антоним жизни. Она, в свою очередь, терпела вечную сырость, и противное саго, и отсутствие канализации исключительно ради возможности размышлять. Еще совсем ребенком она, засыпая, грезила, но не как другие девчонки – о пони или роликовых коньках, нет, она мечтала, чтобы ее украли цыгане и научили своему языку и обычаям. И чтобы через несколько месяцев вернули бы ее домой, и после положенных объятий и радостных слез она рассказала бы родным все, что узнала об этих людях. И те слушали бы ее днями напролет. Главное удовольствие фантазии состояло именно в возвращении и рассказах. В ее душе всегда жила уверенность, что где-то на земле существует способ жить иначе, лучше, и она найдет его.

– Похоже, ей сегодня хуже, – заметил я. Малярийная лихорадка сопровождается дикой головной болью, когда кажется, будто колотят топором по основанию черепа.
– Нелли. Вставай и вперед, – бросил Фен не оборачиваясь. – Нам сегодня надо посмотреть на пару племен. – А мне прошептал: – Просто надо превозмочь слабость, обогнать ее. Остановишься – и все, тебе крышка.
– Мой опыт показывает, что не всегда есть такой выбор. – Когда меня накрывал приступ, тело наливалось свинцом, и хорошо, если удавалось дотянуться до ночного горшка. Я принес аптечку.
– Я в уборную, – сообщил он ей через сетку. – И, пожалуйста, не задерживай нас.
Если она и ответила, я не расслышал. Щека так и осталась прижатой к колену. Фен бодро соскользнул по шесту вниз.

Рядом с ними так легко было убедить себя, что она еще не совершила окончательный выбор. И она подыгрывала мне. Когда я предлагал идею, которая ей нравилась, ее глаза сияли в ответ. Она ловила каждое мое слово – и возвращала его. Когда я вписал имя Мартина в схему, она нежно провела пальцем по буквам. У меня было странное ощущение, что мы занимаемся сексом, но это секс разумов, секс идей, секс слов, сотен и тысяч слов, – пока Фен спал, или срал, или шлялся где-то. Но его секс с ней породил ребенка. Мой же оказался бесплоден.