Alue

На почте было пусто. Воскресенье, рано. Лишь одна женщина спиной к нему стояла у окошка телеграфа. Баклаков знал ее: техник-электрик с энергокомбината. Недавно от нее ушел муж. Ушел к продавщице на прииске Западном. Решил податься в миллионеры. В Поселке все про всех знали.

В эту ночь он обрел главное – интуицию и уверенность. Он знал, что он прав.

Когда он кончил письмо, то совершенно ясно понял, зачем ему требовались разломы. Если они формируют речные долины, то в зоне пересечения древних разломов коренное ложе долины будет иным, углубленным или смещенным в сторону, или более широким. Именно в зоне пересечения разломов может прятаться россыпь в уготованной для нее ловушке. Россыпь не по всей долине, а там, где долину пересекает другой разлом. Как они не поняли этого с Монголовым летом? Почему не проверили на шурфах?

– А ты знаешь, сокоешник, – усмехнулся Гурин. – Наша приятельница под платьем не такая худышка, как это можно подумать. Вовсе даже наоборот.

На лестнице он несколько раз ударил кулаком по лестничным перилам. Может быть, не надо было заходить? Нет! Надо! К черту все самолюбия, раз речь идет о работе.

…низкое небо, чуть ли не садящееся на шапку.

Жизнь всячески учила Ведякина не удивляться и принимать все, как есть.

Став знаменитым промывальщиком, Куценко никогда не возражал, не дерзил начальству, не спорил даже с замурзанным техником. Но выполнял он только приказы Чинкова.

Куценко избил жену, устроил загул на все село, обозвал всех дальних и близких родственников бандеровцами.

Его звезда взошла, когда он делал контрольный маршрут по ручью Надежда. Ручей этот другие промывальщики объявили пустым, но Чинков исповедовал принцип «доверяя, проверяй многократно». Куценко провозился на ручье вдвое больше положенного и намыл золото.

…ежедневным политинформациям с их не знающими сомнения формулировками.

– Если требуются разъяснения, пусть «Северстрой» обратится ко мне уважительно и официально. Без этого я палец о палец не стукну для них.

Его разбудил свет солнца, пробивающегося сквозь ветви смоковницы.

Баклаков завесил веранду, поставил раскладушку, лег, и вдруг три года тяжелой работы, три года, сжатые, как пружина, отпустили его. Он лежал расслабленный и ни о чем не думал. Во дворе вдруг захрипел, высоким голосом запел репродуктор. Наверное, певец пел о какой-нибудь чепухе – о девушке, соловье и розе, но казалось, что в голосе его объединилась боль поколений. «Веселый город Хива», – подумал Баклаков и заснул.

– Не нравится мне, как ты говоришь о работе. Гордыня в тебе появилась. Или ошибаюсь?
– Мы все там гордыней живем. Такая обстановка. Мы там все исключительные.

– Живи честно.

– Родители твои были незаметные люди. Как все. Таким, как они и я, памятники не ставят.

– Не тянет домой? Я помню, ты же был страшный охотник. В леса не тянет? Твоя родина здесь. Или сейчас у вас везде родина?

Это было кладбище древнего и богатого торгового села с множеством каменных памятников. На могиле отца стоял деревянный столбик со звездочкой. Такой же столбик – у матери.

Лес стоял осенний, желтый и прекрасный.