One Corpse Too Many

Курсель внимательно посмотрел на красивое лицо государя и заметил, что тот колеблется. Хотя король и разгневался не на шутку, он по природе был отходчив и не мстителен, сколько бы ему ни твердили, что причина всех его просчетов в том, что он слишком легко прощает своих недругов.

— Ваша милость, снисходительность сейчас была бы истолкована как слабость, — подчеркнул Курсель.

— Повесить их! — хрипло приказал Стефан — торопливо, словно боясь пойти на попятную.

— Всех?

— Всех! И немедля! Чтобы к утру все они расстались с земной юдолью.

Берингар стоял на коленях ошеломленный и растерянный. Его черные брови полезли на лоб, глаза округлились, он остолбенел и некоторое время был не в силах вымолвить ни слова. Но ничего, кроме удивления, на его выразительном лице прочесть было нельзя — ни ужаса, ни смятения, ни вины. Затем он наклонился, развернул представшие его взору таинственные одеяния, окинул их беглым взглядом и уставился на камни. Брови его заплясали и затем вернулись на свое обычное место, а в глазах засветился огонек понимания. Он посмотрел на Кадфаэля и, не вставая с колен, залился громким, неподдельным смехом. Хохот сотрясал все его тело, так что даже гирлянды трав заколыхались над его головой. Хороший смех, искренний, буйный, бьющий через край, такой заразительный, что Кадфаэль, не удержавшись, подхватил его.

— А я еще сочувствие тебе выражал, — задыхаясь от смеха, вымолвил Берингар, вытирая слезы тыльной стороной ладони, словно дитя, — утешал тебя, надо же, а ты для меня вон что припас. Каким же я был глупцом, думал, что сумею тебя перехитрить, хотя ведь уже видел, что ты за человек.

— Давай, пей до дна, — упрашивал его Кадфаэль, протягивая наполненную чашу, — за то, чтобы ты всегда одолевал любого соперника, кроме брата Кадфаэля.

Сон не шел к брату Кадфаэлю: мысли не давали ему покоя. И чем дольше он думал, тем крепче становилась его уверенность в том, что некто действительно подкрался к мельнице, бесшумно и достаточно близко для того, чтобы уловить несколько последних фраз. И, вне всякого сомнения, этим неизвестным мог быть только Хью Берингар. Он доказал, что умеет без труда приноравливаться к любой обстановке и двигается совершенно бесшумно. Неспроста он вовлек Кадфаэля в этот сговор, в котором каждому приходилось полагаться на другого, и высказал немало загадочных откровений, в явном расчете на то, что беспокойство и подозрение толкнут монаха на опрометчивый шаг.

— И что здесь искать такому человеку, как я? Причинять боль мне приходилось, а вот во врачевании я неискусен. Говорят, брат Кадфаэль, что ты немало повидал, прежде чем удалился в монастырь. Ты ведь привык к борьбе — неужто тебе не кажется невыносимо скучно здесь, где у тебя нет врагов?

— Отнюдь, — ответил Кадфаэль, выдергивая стебелек кипрея из пучка чабреца, — что же до врагов, то враг рода человеческого повсюду пролезет, и в обитель, и в церковь, а уж в сад и подавно.

Берингар откинул голову и расхохотался, так что даже короткие черные волосы заплясали надо лбом.

— Напрасно явился бы он строить свои козни туда, где пребываешь ты. Сомнительно, чтобы ему захотелось обломать свои рога о старого крестоносца! Правильно я понял намек?

... - Понятно, что я попадаю под подозрение. Но неужели я кажусь тебе человеком, способным пойти на такое подлое убийство только затем, чтобы завладеть побрякушками, которые эти дети везут сейчас в Уэльс?...

• Побрякушками? — мягко и задумчиво переспросил Кадфаэль.

  — О, иметь их приятно и полезно — это мне известно. Но когда уже имеешь столько, что хватает на все твои нужды, то все остальное — не более, чем побрякушки. Золото нельзя ни съесть, ни надеть, ни прокатиться на нем верхом, оно не укроет от дождя и стужи, на нем не исполнишь музыку, его нельзя читать как книгу и любить как женщину.