Essexi Siug

Разумеется, она слышала о притаившемся в водных глубинах чудовище, из-за которого пропал ягненок, а человек сломал руку, но не придала этому значения: в детстве и так всего боишься, так зачем верить сплетням и умножать страхи?

Сдается мне, большинство из нас - я-то уж точно - под кожей куда пригляднее, чем снаружи. Если меня вывернуть наизнанку, я буду писаным красавцем!

- Если хотите, приходите завтра на могилу. Правда, я всем сказала, что пойду одна, но мы ведь и так всегда одни, даже если рядом с нами кто-то есть.

• За вами должен ходить писарь и переносить ваши мудрые изречения на бумагу, - съязвил Чертенок и выпустил руку Коры.

У каждого в глубине души есть тайны, которых лучше не доискиваться.

Наши страхи обретают плоть, когда мы отворачиваемся от Бога.

Отповедь Спенсера не выходит у нее из головы, она дуется и хандрит. Кора сроду не замечала за собой ни жестокости, ни эгоизма, это другие были к ней жестоки, она — никогда. Не так-то просто с этим смириться. Она запуталась, она никому не хотела причинить вред и все же навредила.

Ее письма Кэтрин были проникнуты мистикой («Причем, — озадаченно заметил Чарльз, — вовсе не в том смысле, в каком ожидаешь от жены священника!»). Отныне Стелла верила не в раскаты грома над Синаем — она обожествляла синий цвет во всех его проявлениях.

...сейчас лежала на самой удобной кушетке, смотрела в потолок с облупившейся штукатуркой, с трудом удерживаясь от улыбки, поскольку слышала, как Кора назвала доктора «чертенком», и думала: до чего точное прозвище — ему бы вилы вместо саквояжа!

«Вы не понимаете!» — «Как же мне вас понять, если вы даже не пытаетесь сказать хоть что-нибудь дельное?»

Завсегдатаи уговаривают ее зайти, восхищаются ее рыжей гривой и оловянным медальоном (в нем хранится кусочек сорочки, в которой она родилась, — амулет, чтобы не утонула).

Рыжая Наоми Бэнкс прислонилась к Левиафану и с обожанием уставилась на подругу. В глазах Наоми дочь преподобного Рэнсома обладала властью королевы и премудростью Всевышнего, так что девочка с радостью прошлась бы босиком по горящим углям, если бы подруга велела.

Уилл поравнялся с домом и только тут заметил его единственного обитателя: тот настолько слился со стеной, что появился словно по волшебству. Казалось, мистер Крэкнелл сделан из того же материала, что и его дом: пальто хозяина было зеленым, как мох, и таким же сырым, а борода красноватой, как упавшая с крыши черепица.

— Неужели нельзя вступить в общество Марты — как бишь его — и помогать сиротам из Пекхэма или добиваться того, чтобы в Уайтчепеле провели канализацию? Или за что она там сейчас борется?

— Правда, Кора, неужели нельзя? — усмехнулась Марта, прекрасно зная, что ее политические взгляды вызывают у Чарльза такое же отвращение, как и грязные ботинки Коры. И с мольбой округлила голубые глаза.

Здешние поля и дубовые рощи навевали на нее уныние и страх, а в выкрашенных в розовый цвет домах обитали, по ее мнению, полоумные. Изумление, которое Марта испытала от того, что в такой глуши, оказывается, подают кофе, равнялось лишь отвращению к горькой жиже, которую ей принесли; со всеми местными жителями она разговаривала преувеличенно ласково, как с неразумными детьми.

Спенсер сперва решил, что Гаррет занялся вышивкой. В этом не было ничего странного: каждый год хирурги-выпускники соревновались, у кого получатся тоньше стежки на квадрате белого шелка; поговаривали, что некоторые практиковались с нитями паутины.

Ему не хватает… смелости, прозорливости друга, для которого всякий недуг и всякая рана - не угроза, а лишь благоприятный случай показать сноровку.

…он не умеет… любить безмолвно и кротко, не надеясь на взаимность, и лютая ненависть к Коре поддерживает его куда больше, чем уговоры Спенсера позавтракать как следует.