Сиротки карнавала

Уехав из дома, в течении последних пары лет она пожала тысячи рук и поговорила с сотнями людей. Большинство из них просто пялились на нее и спрашивали одно и тоже. Как поживаете? Вы счастливы? Нестчастны? Хотели бы вы быть такой, как все? И хотя, рассматривая ее, они подходили совсем близко, вряд ли они слышали, что она отвечает. Иногда счастлива, иногда несчастна. Какой смысл этого желать? Жизнь такая, какая есть. Сейчас моя жизнь интереснее. Я путешествую. Встречаюсь с людьми. На самом деле где-то в глубине души у нее было чувство, которое трудно описать словами: смутное ощущение, что жизнь - не дома, позади, а где-то впереди, так что назад пути нет, она будет идти вперед. Пусть они смотрят - да, да, я настоящая и вы тоже, давайте посмотрим друг на друга. И они отходили в сторону, пораженные тем, что она умеет разговаривать. Они так разглядывали ее, что вряд ли вообще видели. И она плакала по ночам, вспоминая молодого человека, с которым танцевала, лица детей, швырявших в нее камнями. Она просыпалась в ужасе от неуверенности и страха, от неопределенности, но продолжала петь, и танцевать, и идти вперед.

- Знаешь, - сказал он, - можно открыть тут музей. Продавать входные билеты. Музей Роуз.

• Только никто не будет сюда ходить.
• Может, и будут.
• Нет, - сказала она. — Для этого нужно быть знаменитостью.

• Если подумать, каждый человек — это как музей собственной жизни.

• Красиво.
• Только у большинства нет куратора. Вещи пылятся в старых шкафах и ящиках, который никто никогда не открывает. Полки со старьем. Тряпье, которое постепенно превращается в хлам. А потом просто исчезает.

Скажу тебе честно, говорила Солана. Ты можешь быть не хуже других, ты можешь гордиться собой и уметь за себя постоять, но есть одна вещь, которой у тебя никогда не будет, пепа, и это - мужчина. Не с таким лицом, которое теперь у тебя. Не рассчитывай на это. Любовь? С лицом, которого боятся дети? Что за шутки!
Ужасное существо! Грязь! Назад! Она не могла их ненавидеть, вот что было самое ужасное. Она хотела, пыталась, но вместо ненависти чувствовала только бездонную грусть и ужасную боль.
Плакать? Это не поможет, сказала бы Солана, похлопав ее по спине. Это не выход! Святая Ана забрала моих мальчиков. Ты видела, чтобы я плакала?
Она села.
— Нет, — сказала она вслух, и сердце ее упало от осознания того, сколько еще придется вынести. Я не могу, говорил ее разум. Ты можешь, говорили другие — те, кто всегда подталкивал ее вперед. Возвращайся домой, возвращайся, признай свое поражение. Тут нет ничего стоящего и никогда не было. Она встала, вытерла глаза, подошла к зеркалу, наскоро умылась. Безопасности нет нигде. Даже сама жизнь опасна. Святая Ана забирает мальчиков. У матерей — конские хвосты. Ножи ранят, дети жестоки. А я пойду своим путем, заработаю свои деньги, и никто меня не остановит.

- Джулия, - сказал он, бросил буклет на стол и, наклонившись, взял ее ладони в свои жестом одновременно трогающим и пугающим, - это реклама. Легенда о тебе. Это не истина. Никого не интересует истина. Все, что им нужно, - это история. Хорошая, интересная история. Ты можешь оыть кем угодно. Ты «оборотень». Дитя дьявола. Это всего лишь клочок бумаги. Пф-ф! Ты - вот она. Вот! - Он повернул ее ладони тыльной стороной вверх и воззрился на них, будто на чудо, словно впервые их увидел. — Боже! — прошептал он и, откинувшись назад, отпустил ее руки. — Никогда не забывай, — сказал он, — что слова на бумаге — это всего лишь слова на бумаге. Они не имеют никакого отношения к тому, кто ты есть.

Снова и снова на восток, огибая российскую границу. Прошло двадцать лет, и вот Джулия и Тео-младший в роскошной русской коляске с бархатом и рюшами. Она везет их все дальше и дальше назад, очень далеко, хотя, конечно, времени больше не существует. Годы — не более чем круги на воде. Они прошли через океаны, слышали рев волн и бури. Снова и снова то тьма, то свет, жаркое лето, грозовое небо, снег, капли дождя на лужах, разнообразное окружение, мрачное общество законсервированных уродств, диковин, подделок, мутаций, предметов непонятного происхождения. Снова годы, снова дороги. Визг локомотива. Десять лет скитаний по безлюдным норвежским просторам. Темнота, которая движется, пробирается сквозь нечто. Может быть, болото, или родовой канал, или длинный сон. Война, слухи о войне. Мужчины и женщины, их сменяющиеся лица, словно череда картинок перед глазами еще не совсем проснувшегося человека. Плакат у входа в шатер, гласящий «Человечество, узнай себя».