Отзывы о книге Мари

Как только мне дали наводку на эту книгу, я сразу решила прочитать рецензии к ней, хотя стараюсь перед чтением нового произведения не обращать внимания на мнение других людей, так как оно может повлиять на мое. Но тут было что-то незнакомое, причем с мизерным количеством читателей, но и на ЛЛ, и на Литресе отзывы были сплошь положительные и восторженные. Я настроилась на приятное чтение и пыталась втиснуть книгу в свои строгие планы.

И вот я приступила собственно к знакомству. Общее впечатление в целом осталось положительное, но я не испытала восторга или умиления, не было и наслаждения слогом, темпом речи. Да, книга не плохая, в ней нет уж очень откровенной чернухи, главный герой иногда выглядит интеллигентным, большая часть событий происходит в Париже и книга о любви, что, собственно, и составляет плюсы книги. Остальное меня не впечатлило.

Во-первых, очень странное начало с описанием отношений между героем и дочерью его парижского друга. Меня оно насторожило и уже немного сбило позитивный настрой. Но знакомство с Мари и описание его внезапной и полной влюбленности вновь свернуло на нужную волну. Мне кажется, что мои ощущения от книги можно сравнить как раз с действием Мари, с тем, как ГГ осознал, что пора было остановиться, когда она выставила свой кулачок. Вот, я в тот же момент, что и Мари, выставила руку, но автор не послушал меня, совершил свое действо, с которым все таки не решается противиться читатель, но в итоге он (читатель) уходит обиженный и больше не возвращается.

Да, здесь не было чернухи, как я уже говорила, но четко заметно, что это пишет русский мужик. Описание "постельных" сцен (о чем это я, какие постели), перечисление его подвигов, постоянные упоминания "Я совершенно не помню, как ее звали - Да нет, на самом деле помню. Я не помню, что мы делали дальше - Нет, я помню, но притворяюсь". Причем такие фразы встречаются очень много раз, так, что начали откровенно раздражать.

В общем, я ожидала шоколадную конфетку, а получила растаявший леденец. Может, изначально завысила планку, а, может, и правда вышло не очень. Стоит оценить и вам.

История чувства-вспышки, острого, опалившего и не забытого спустя годы. Чувства, которое постепенно из раны превратилось в шрам, перестало резко болеть, но всё равно иногда напоминает о себе отзвуком далёкого и, кажется, невозможного сумасшествия. Или правильнее – невозможно-прекрасного? В самом деле, не зря же писал когда-то поэт: «Любовники, безумцы и поэты Из одного воображенья слиты!..» Кто-то пропадает с головой, видя на улице женщину с жёлтыми цветами, а кто-то – девушку на улице Парижа, вдруг согласившуюся попрыгать вместе с почти незнакомым иностранцем на одной ноге. Разве не сумасшествие?! Но как была бы скучна и пресна жизнь без таких вот совершенно странных и в то же время единственно возможных моментов только для тех двоих в том самом месте и в то самое время. Только для них это становится волшебством и тем самым невыразимым, о котором многие грезят, но далеко не всем удаётся пережить. «…поэта жезл Их претворяет в лица и дает Теням воздушным местность и названье!..». В книге это Париж и Мари. Воспоминание, описанное с такими деталями, что становится понятно, насколько глубоко оно врезалось в память и вырвалось на страницы, как обрадованный джинн, увидевший свет после долгого заточения. На мой взгляд, автор иногда излишне откровенен, что, впрочем, кажется мне и в каких-то рассказах Бунина, например. Зато для читательниц есть прекрасная возможность лучше понять мужчин, чьи поступки иногда видятся нелогичными и непонятными. Впрочем, помимо Мари в книге ещё довольно много героев, кто-то обрисован детально, как странный танцор у фонтана, похожий одновременно то ли на кондора, то ли на попугая-ара. Кто-то – яркими мазками, без полутонов, кто-то – беспощадно к самому себе, как наш повествователь. Беспощадно, потому что постоянно рефлексирует в лучших традициях русской литературы, а это большой душевный труд. Какие-то неуловимые моменты схвачены и переданы:

«Это было состояние того сладостного томления и ощущения, что что-то хорошее вот-вот с тобой случится, которое бывает в ранней, ещё школьной молодости, и которое поздновато испытывать, когда тебе за тридцать».

Ещё он очень симпатичен в самоиронии, по-моему, это очень ценное качество для человека. История короткой встречи с Мари, которая в книге занимает почти сутки, разворачивается «в середине бедных, страшных и весёлых 90-х», а время было тоже сумасшедшее в своей странной необузданности.

Знаете, прочитав страниц двадцать, на ум пришло сравнение с Сафарли и Буниным. Трогательность и налёт грусти, но без нытья и слёз. Всё в меру. История одной встречи со студенткой-парижанкой и мимолётной любви. Воспоминание молодости через призму прожитых лет. ⠀ Закрыв книгу, я думаю это реальность или художественный вымысел? Настолько всё правдоподобно и подробно рассказано, что складывается ощущение, что автор написал историю своей жизни. Небольшого ее отрезка, но столь значимого для него и приведшего к чему-то, что он ждал (как оказалось это не вымысел). ⠀ Можно было бы сказать, что это повесть о первой любви, но здесь целый пласт времени: и молодость, и тяжёлые 90-е, и жизнь, сама жизнь, с упущенными возможностями и надеждами на будущее. Это ностальгия по прошлому, которое ушло безвозвратно. Книга-воспоминание о первой любви. ⠀ Несмотря на то, что здесь есть откровенные сцены, книга не отдаёт пошлостью от слова совсем. Всё так искренне и чисто, меланхолично, что воспринимаешь это как исповедь, которая без этих включений не была бы полной и не смогла бы отразить тот один день и одну ночь, которые стали поворотным моментом в жизни автора. ⠀ ⠀ Чувственная, чистая, мужская правда, которая трогает до глубины души. Искренняя и мелодичная история, которая могла бы быть рассказана в одном из парижских кафе в предрассветный час. ⠀ После прочтения задумалась, что сколько же у нас прекрасных авторов, о которых мы и не слышали. Которые обходим стороной только потому, что не знаем кто это.

Книга удивительно тонкая и при этом чувственная, удивительно искренняя и заглатывающая читателя с головой: можно открыть в любом месте, и уже не оторваться. Это история о времени, о грусти, о любви, о себе: книга очень личная, и автор не боится и не стесняется быть с читателем абсолютно честным, без фальши в мыслях, чувствах и поступках. До сих пор такое соединение поэзии и эротизма (впрочем, эта книга - не об эротике) доводилось встречать только у лучших авторов, писавших на русском языке в ХХ веке. Есть в этой недлинной книге что-то летящее, пронзительное, какая-то светлая боль ностальгии по прошлому, нашему общему (время действия - 90-е) и личному автора. Сладость и горечь. Юность и быстротечность времени. Встреча и потеря... Чего в книге нет - это пошлости. Судя по претензиям, высказанным к книге, автор предыдущей рецензии (Семенов) книгу дальше первых десяти страниц не читал, как и "одна его подруга": какие 17-18 лет? Какие "бесславные концы"? Какое "давай немного подождем"? Не знаю, откуда всё это, но точно не из "Мари". Не удивительно, что, не прочитав книгу, автор рецензии в своей филиппике обращается за помощью к неловкой аннотации от издательства ("только в Париже"!). Лучше бы он все же прочитал эту книгу, похожую на горький шоколад.

Случайно наткнулся на книгу в магазине. Скучая, взял, чтобы посмотреть, кто такая эта Мари. А потом читал весь день и бОльшую часть ночи. Слава Богу, она небольшая. Автор как будто боится чего-то не рассказать о себе. О чем-то умолчать. Что-то скрыть. Все время хочется его остановить, а он не останавливается. Получилась пронзительная и очень грустная повесть об авторе и его Мари. И не знаю, кто из них мне более интересен. То, что это исповедь живого, реального человека, известного журналиста и комментатора, который не побоялся предстать перед миром таким незащищенным, таким честным, просто обезоруживает. Книга очень чувственная, но абсолютно не пошлая. И она не только о любви, она о жизни, о молодости, об эпохе 90-х, и как будто обо всех сразу, кто жил в это время. Я узнавал себя, узнавал свое время. Свои воспоминания, свои истории любви. Чувство удивительного совпадения. Такое редко бывает. Надеюсь, автор на этом не остановится.

Книга, ставшая для меня самым неожиданным открытием года. Это предельно искренний мужской текст о любви, утрате, уходящей молодости и одной короткой встрече. От встречи осталось лишь имя - Мари. Имя, полное тонкой, чудесной, обволакивающей горечи, которую хочется пить, как воду, и не хочется менять на сладость. Читая, в какой-то момент осознаешь, что это личная история автора, рассказанная с предельной откровенностью, но без грана пошлости. Говоря о любви, мужчины нечасто осмеливаются быть такими честными, даже отдавая свои чувства и воспоминания вымышленным героям. Здесь же - такое ощущение - все подлинное: и грусть, и боль, и ярость, и восторг, и нежность. Это какая-то публичная исповедь, в которой автор не щадит своих чувств, раздирая старую, почти зажившую рану, и каким-то удивительным образом читатель, присутствующий при этой исповеди, не чувствует себя неловко. Читатель чувствует себя завороженным и не может остановиться, читая дальше, дальше, и дальше. Потому что эта история - короткая, стремительная, по-бунински чувственная, - не отпускает, пока не перевернешь последнюю страницу. Самое трогательное в этой книге - ее нежность, сдержанная, но очень искренняя. Нежность, с которой автор касается своего прошлого и отчасти - своего настоящего. И еще большое литературное мастерство, с которым переливаются в этой истории настроения и оттенки чувств - от счастья до отчаяния, от печального смирения до изумления перед новым счастьем. В этой книге много ностальгии, много воспоминаний об ушедшей молодости, много Парижа, увиденного пьяными от счастья влюбленными глазами. И целая история жизни.

Дешёвка с претензией на интеллектуальность и художественность. Это гораздо противнее дешёвки обычной, непритязательной. Каков тут художественный язык, становится ясно уже во втором абзаце:

«Я вспомнил, как один бывший спортивный чиновник, много разъезжавший по зарубежью еще в советские времена, рассказывал мне, как в глухие 70-е продавал по ночам черную икру в нью-йоркские рестораны по три тысячи долларов за килограмм, и ПОДУМАЛ, что лучше икры ничего не ПРИДУМАЮ».

С первой страницы на голову читателя вывалена гора подробностей, безусловно важных и призванных в дальнейшем повлиять на развитие сюжета, характеров и всего остального.

Три тысячи долларов за килограмм икры. Не две восемьсот пятьдесят за фунт, понимаете, не три триста — ровно три. Это важно, запомним. Строго по ночам, не вечером каким-нибудь. Это очень важно. Именно в Нью-Йорке. Это архиважно!

Могу предположить, что на героя — или на автора? — когда-то в школьном детстве повлиял другой литературный персонаж, тоже любитель художественной детали. Вот этот:

«Все смотрели на него и не верили своим глазам, а он рассказывал обо всем подробно, не забыл даже отметить, что на плотине пруда, где с ним приключилось несчастье, росли незабудки… И Швейк продолжал со свойственной ему обстоятельностью. Когда он дошел до полевого суда, то подробно описал генерала и майора. Он упомянул, что генерал косит на левый глаз, а у майора — голубые очи. — Не дают покоя в ночи! — добавил он в рифму. Тут командир двенадцатой роты Циммерман бросил в Швейка глиняную кружку, из которой пил крепкую еврейскую водку».

Подобно бравому солдату, как сейчас модно говорить, автор «умеет в юмор». Вот искромётный образец:

«По-моему, я купил ее [икру — А. С.] в duty-free в аэропорту, а может, как-то протащил, уже не помню. Надеюсь, теперь меня за это не расстреляют. А если расстреляют, то потом не повесят».

Остроумно. А главное, как свежо! Шутки такого американистого рода ещё в начале прошлого века А. П. Чехов беспощадно вычёркивал из своих ранних рассказов. Вот фраза из журнальной версии «Кривого зеркала»:

«Я увидел женщину ослепительной красоты, столько же похожую на мою жену, сколько я на свой затылок».

В окончательной редакции её нет. Антон Павлович выбросил за ненадобностью. А. Беленький может смело подбирать и использовать в своём творчестве — войдёт как родная.

Кстати, могу успокоить: за слабую память у нас не расстреливают. Автор ведь её имел в виду под словом «это»? Предложения построены именно так. Слишком мощная память бывает куда опаснее.

Я тоже не чужд юмора и даже сатиры. Вот зачем, думаете, выделил однокоренные слова в первой цитате? Для редакторов и корректоров. С автора-то что взять, он поёт как тетерев, а вы куда смотрели? Смайлик.

А если чуть серьёзнее, то всё-таки при чём здесь Нью-Йорк? Если первое и второе предложения книги выглядят так:

«Мне надо было удивить Париж. Точнее, пару парижан».

Да и в аннотации написано:

«...история, которая могла произойти только в Париже».

Такое забойное начало недвусмысленно даёт понять: автор будет делать «кррасиво!» и «изячно!» потребителю масскульта. История та же самая — и вообще абсолютно любая — может, ясен пень, произойти и в Самаре, но круассан... монмартр... же не манж па сис жур... Так что я заранее настроился на изрядную дозу пошлости.

Но к дальнейшим фантазиям самозваного плейбоя оказался, право, не готов!

«Слава тебе Господи, что во мне нет ничего от Гумберта...»

— распуская слюни, бормочет герой-повествователь при виде 11-летнего ребёнка, не понимая одного: когда действительно нет ничего, об этом не надо говорить, всё ясно из поступков и мыслей. А здесь ясно другое. То самое, что автор так наивно и голословно пытается от рассказчика — или от себя? — отвести.

Девочку он, между прочим, называет стервой, когда она обращает на скота меньше внимания, чем ему хотелось бы.

Ладно. Будем считать, я пропустил этот хук в челюсть, пошатнулся, но устоял. Идём дальше.

Автор («А») совершенно не отделяет себя от героя-повествователя («ГП»). Хотелось бы выяснить, кто из них произносит эти слова:

«Настоящая молодость была почти полностью истрачена на большие и пустые любови к девушкам, которые не стоили не то что любви, а даже подходов к себе».

Кто? Непонятно. «Подходы» — это, видимо, что-то из тяжёлой атлетики. «Взял вес со второго подхода, и это ещё не пердел».

Однако мне интересно следующее. Дорогие девушки, женщины, дамы! Что вы чувствуете, читая вышеприведённую цитату? Горячую признательность автору? Эстетическое восхищение? Желание неустанно работать над собой, чтобы стать лучше и заслужить-таки любовь великого человека или хотя бы спортивный «подход»?

Я со своей мужской точки зрения могу сказать вот что. Существо, которое болтает на подобные темы, вовсе не имеет права называться мужчиной. Это конченый подонок и мразь.

Поправьте, если ошибаюсь, но, кажется, даже Печорин таких оценочных суждений себе не позволял. Анатоль Курагин — тот мог бы, наверное. Но он хотя бы сражался под Бородином на правильной стороне.

Ну и ладно, в конце концов. Разве мы не читали книжек о подонках? Читали даже об убийцах с топором и парфюмерах. Личная неприязнь к герою ещё не повод осуждать книгу.

Но ведь здесь «А» не отделяет себя от «ГП». Более того, всячески подчёркивает единство и тщится показать этого самовлюблённого глухаря романтическим героем, спортсменом и искусствоведом. Никогда не будучи во Франции, удивил парижского друга знанием Лувра, посмотрите на него!

«Не может быть! Ты говоришь о Лувре так, как будто исходил его вдоль и поперек!»

— якобы воскликнул поражённый француз. Верю, как тысяча Станиславских. Именно такими письменными фразами, нехарактерными для живой устной речи, люди обычно и выражают изумление, восхищение и проч.

При этом ни одного факта, который доказал бы знание, автор не приводит, ни одной картины не называет, даже Венеры Милосской, которая, правда, не совсем картина, а точнее, совсем не картина, воспользуемся авторским стилем, который (именно стиль!) предлагает верить ему на слово. А я, на самом-то деле, подозрителен и недоверчив, особенно к напыщенным глухарям, которые припахивают родственников писать хвалебные отзывы, и эти родственники восклицают: «новый Бунин явился!»

Вот на закуску ещё две цитаты из «нового Бунина»:

«Я понял, что лучше мне будет здесь особо не задерживаться, а пока уходить из дома пораньше, а приходить попозже. Так как это и так соответствовало моим планам, то я не очень огорчился».

Легко ли произнести вслух это «по-по-по-по-та-та-та»? Могу предложить в качестве скороговорки наряду с «шла Саша по шоссе», только Саша будет интереснее. А дивный оборот «соответствовало моим планам»? Это художественный текст или объяснительная записка гендиректору АО «Свинцовый бюрократ»?

«Мари шла слева, я чувствовал ее тело рукой, которой обнимал ее, я смотрел ей в лицо и абсолютно ничего не видел перед собой, я вообще ничего не видел и не слышал, а она как раз смотрела не на меня, а вперед, причем как-то напряженно, и тут вдруг ее глаза так расширились, что белки стали видны и сверху, и снизу ее зрачков».

«я, её, которой, её, я, ей, ничего, собой, я, ничего, она, меня, её, её...» Болезненное недержание местоимений. Добавим: «как раз, причём, как-то, тут, так». Фраза наполовину состоит даже не из воды — из растворителя. И как это понимать: рассказчик «вообще ничего не видел», но всё-таки видел непостижимым образом глаза девушки-мутанта, лишённые радужной оболочки «и сверху, и снизу ее зрачков»? А справа и слева от её зрачков там было хоть что-нибудь? И чьи ещё зрачки могли быть в её глазах, кроме её зрачков? Неизвестно, зато сразу можно понять, что в роду у этой странной девушки были камбалы. Иначе как объяснить, что герой, шагая сбоку, видел оба девушкиных глаза?

Поимейте совесть, короче говоря. Был бы жив Иван Алексеевич — на конюшне бы отодрал всю семейную контору как сидоровых коз.