Цитаты из книги Памяти памяти

Зебальд, любивший аналогии — признаки избирательного сродства, стягивающие воедино жизненную ткань, — мог бы заметить здесь, что ровно год назад в этот самый день был арестован Хармс.

Длина памяти, ее способность настигать тех, кто пытается от нее уклониться, впрямую зависит от нашего умения обернуться и пойти ей навстречу.

...разновидность деформирующего опыта, описанного Шаламовым: у него нет ни смысла, ни пользы, его нельзя ни применить, ни развидеть (я люблю это новое слово, означающее «забыть увиденное, сделать его недействительным»), все, что этот опыт умеет, — разрушать тебя изнутри.

Мама так мало видела счастья, мама столько мучилась, столько вынесла ради меня и столько еще мучается и страдает теперь, что я не в силах нанести ей этот последний удар. Пойми, ведь у мамы я одна. У меня есть ты, у твоей мамы — муж, а моя имеет только меня. Ради меня она такой молодой покончила со своим счастьем, для меня она отдала свою жизнь, из-за меня не вышла еще раз замуж и воспитала, вырастила меня совсем-совсем одна.

Предпочитать семейную историю собственной — это было бы полбеды; вопрос скорее в крупности, в том, какое место она занимает на внутренней карте. «Расти под грузом всепоглощающей наследственной памяти, под управлением нарративов, существовавших до того, как появился на свет ты сам или твое сознание, — значит рисковать тем, что твои собственные истории уйдут в сторону или даже сотрутся, уступая место предшественникам», — пишет Хирш.

Семья в снегу под еловыми лапами, ребёнок в санках и ручной оленёнок, купальщицы, наездницы, овчарки выглядят как film stills, и зритель ждёт продолжения истории, новых кадров и знания о том, что с героями сталось

Визуальный и словесный мусор повседневности внезапно вышел в люди; его больше не выметают - берегут на чёрный день.

Когда память сводит прошлое и настоящее на очную ставку, это делается в поисках справедливости. Страсть справедливости, как кожный зуд, раздирает изнутри любую устоявшуюся систему, заставляя искать и требовать воздаяния — особенно когда дело касается мертвых, за которых некому постоять, кроме нас самих.

Страшно представить себе, до какой степени нас там нет.

<...> светский Левиафан: система, запутавшая и развратившая, обезличившая частного человека до такой степени, что он научился жертвовать собой, почти не замечая.

Человеку и не нужно больше одного портрета: его достаточно, все прочие, как нули, пристроившиеся к запятой, умножают определённость собственных черт, их итога. Фотография поставила этот принцип под сомнение - до такой степени, что стало можно поверить, что личность портретируемого, как пазл, должна и может складываться из набора разных, не всегда знакомых друг с другом я. <... > лицо сегодняшнего и завтрашнего дня бесконечно различны - и что развитие сводится к кинематографической дорожке.

Чтобы стать культурным слоем, вещи и практики нашей жизни должны омертветь, расточиться, пережить распад, как все, исходящее от человека. С появлением фотосъемки со звукозаписью с ними сталось то же, что и с мусором. Он больше не умеет разлагаться - и поэтому накапливается, <... > напрочь бесполезный для будущего.

Страницы были не по-нынешнему тяжелые, с широким серебряным обрезом и прорезями, в которые полагалось вставлять фотографии - и некоторую тоску нагоняло то, что фотографии сегодняшние, на скользкой и глянцевой бумаге, к этим прорезям никак не подходили, были шире или уже и уж точно легковесней. То, тогдашнее, выглядело основательней и долговечней, было рассчитано на другую длительность и странным образом ставило под сомнение любые мои потуги встроиться в соседнюю рамку.

Еще Памук цитирует Вальтера Беньямина, его слова о том, что экзотические и живописные черты города больше всего интересуют тех, кто там не живет.