Цитаты из книги Памяти памяти

Свобода от смысла даёт шанс добавить сюда свой собственный; свобода истолкования делает картинку зеркалом, и оно купает в своём квадратном пруду любую предложенную версию. Photo trouvée, эти найдёныши, хороши именно готовностью стать объектом, устранив для этого устаревшую чужую субъектность, похоронить своих мертвецов — и того, кто снимал, и того, кто снимался. Они не пытаются заглядывать нам в глаза. 

"Бабушка, ну что ты сидишь без света? Хоть бы романчик какой почитала! - Я, милая, закрою глаза и такие романчики вспоминаю - закачаешься!"

На допросах, говорят, он вел себя ужасно; не дай Бог никому узнать, как вели бы себя на допросах мы.

Мы, прошлые и настоящие, бесконечно уязвимы, отчаянно интересны, полностю беззащитны. Особенно когда нас уже нет.

Что я, собственно, имела в виду, что собиралась сделать все эти годы? Поставить памятник этим людям, сделать так, чтобы они не растворились неупомянутыми и неупомненными. Между тем на поверку оказалось, что не помню их прежде всего я сама.

Надо ли говорить, что я не помню ни одного из сорока слов, забыть которы так боялась столько-то лет назад.

Другие мои герои по понятным причинам не могли ни воспротивиться, ни возмутиться: они были мертвые. А у мертвых прав никаких; их собственностью и обстоятельствами судьбы может воспользоваться кто угодно и как угодно.

французское (можно продать), памятное (нельзя утратить)

Если бы 15 января 1998 года, в тот день, что в Москве был ослепительным и морозным, а в Вюрцбурге серым, запотевшим изнутри, мамина смерть стала ребенком, ему бы сейчас исполнилось девятнадцать.

Со смертью родителей рушится последняя преграда, отделяющая нас от скорого небытия.

Нет никакой разницы между собой и другими, только бесконечная, безличная нежность.

Память оказывается последней формой недвижимого имущества, доступной тем, кто лишен всего остального.

Сюжет ... обманчиво похож на такой роман-romance, и я то и дело ловлю себя на этом слове, будто речь идет о книге про любит-не-любит. Это, конечно, обманка... У этого текста структура и замах эпоса.

Когда элементы собственной повседневности начинают ходить туда-сюда, вышибая прочь любую попытку системного толкования, начинаешь искать под рукой перила и радоваться каждому намеку на структуру. Больше того, начинаешь видеть структуру во всякой последовательности, привечая случайности и доверяя совпадениям как приметам внутреннего родства.

Это большой дар — ничего не объяснять и не подразумевать.

По советскому еще законодательству любая старинная вещица, фамильная ли, нет ли, могла быть вывезена из России только со справкой о том, что не имеет никакой ценности. Страна, распродавшая эрмитажные картины, хотела быть уверенной в том, что чужая собственность от нее не убежит.

Всерьез обсуждалась возможность съесть тарелку слив или малины и остаться мыслящей женщиной и товарищем