Он знал, почему жалок. Не потому что ему приходилось платить за школу или надо было зарабатывать на жизнь. А потому, что он пытался быть чем-то, чем быть никогда не мог. Притворство было жалким.

И Блу вновь радостно вздрогнула при мысли о том, что волшебство реально, реально, реально.

Он чувствовал, как старел под своей молодой кожей.

Если у него нет никого, кто бы обернул свои руки вокруг него, когда ему грустно, можно ли его простить за то, что он позволяет злости вести его?

Но она коснулась его шеи, прямо на линии волос над воротником рубашки. Он все еще был совсем неподвижен. Его кожа оказалась горячей, и она очень-очень слабо почувствовала его пульс под своим большим пальцем. Все было не так, как с Адамом. Ей не нужно было догадываться, что делать с руками. Они сами знали. Вот так все должно было ощущаться с Адамом. Меньше как притворство, а больше как нечто предрешенное.

— Такой ожесточенный. Прямо парнишка с плаката о посттравматическом стрессе.

Адам открыл для себя кое-что в Ронане Линче: тот не хотел — или не мог — выразить себя словами. Поэтому все эмоции должны были выражаться как-то по-другому. Кулак, огонь, бутылка.

У всех есть свои разочарования; но некоторые люди держат их во внутренних карманах, а не тащат на спине.

"В ту минуту Блу немного влюбилась во всех них. В их магию. В их поиски. В то, какие они были ужасные и странные. Ее воронята."

— Когда я родился, — говорил Найл Линч своему среднему сыну, — Бог разбил гончарный круг так, что земля задрожала.
<...>
— А ты, Ронан, — сказал Найл. Он всегда произносил «Ронан» отлично от других слов. Как будто хотел произнести совсем другое слово — что-то вроде «ножа», «яда» или «мести» — а затем, в последний момент, заменял его именем Ронана. — Когда ты родился, реки пересохли, а скот в Рокингем Каунти заплакал кровью.