Цитаты из книги Поймать большую рыбу

Я никогда не заставляю актеров читать текст с листа. Мне кажется, для них это настоящая пытка, да и мне это ничего не дает. Кроме того, мне тут же хочется начать с ними репетировать. А это заняло бы очень много времени, ведь с каждым актером нужно работать по отдельности. Поэтому я просто разговариваю с ними и наблюдаю за их поведением. Пока мы беседуем , я мысленно прогоняю их через весь сценарий. Некоторым удается пройти только часть, а дальше они останавливаются. Но когда актеру вдруг удается дойти до конца, я убеждаюсь, что он готов для роли.

Мне нравится высказывание: «Мир таков, каков ты сам». Я думаю, что фильмы устроены так же, как люди. Вот почему, несмотря на общие для всех картин рамки —одинаковые параметры кадров, видеоряд, определенный набор звуков, —все фильмы разные. Иногда эту разницу очень трудно заметить, но она есть. Она зависит от аудитории. Зрители связаны с фильмом невидимой нитью. Каждый человек смотрит, думает, воспринимает и чувствует что-то свое, личное. И оно может не совпадать с тем, во что в свое время влюбился я. Невозможно предугадать, как зрители воспримут ваш фильм. Если начать об этом задумываться, если дать место сомнениям и представлять, как кино подействует на людей, надо немедленно прекращать съемки. Просто делайте то, что любите, а что будет потом —никому не ведомо.

«Во время работы над фильмом «Человек-слон» я как-то сидел и слушал радио, где передавали «Aдажио для струнных» Сэмюэла Барбера. Мне тут же стало ясно, что эта музыка идеально подойдет для последней сцены фильма. Я попросил своего продюсера, Джонатана Сэнгера, найти мне эту запись. Вскоре он появился с девятью различными вариантами исполнения. Я прослушал их и сказал Джонатану, что ни одна композиция не похожа на ту музыку, что я слышал по радио. Все девять совершенно не подходили. Тогда он купил другие записи. И когда наконец я обнаружил ту самую музыку в исполнении Андре Превина, я убедился: «Вот оно». Ноты были одинаковыми во всех вариантах — главное отличие было в исполнении.»

С точки зрения здравого смысла, чем больше страдает художник, тем менее плодотворной становится его работа. Едва ли в таком состоянии он получит удовольствие от своего труда и вообще сумеет создать нечто стоящее. Здесь мне могут привести в пример Винсента Ван Гога, который творил, несмотря на свои страдания, или благодаря этим страданиям. Я же думаю, что творчество Ван Гога было бы куда богаче, не будь он так подавлен своими мучениями. Я не согласен, что именно боль сделала его великим художником. Напротив, мне кажется, живопись стала той частицей счастья, которая освещала его жизнь.

Кинематограф — это язык. С его помощью можно говорить о больших, абстрактных вещах. Это мне в нем и нравится. Мне не всегда даются слова. Некоторые люди рождаются поэтами и владеют даром воплощать идеи в слова. Но у кино — особый язык, позволяющий выражать разные мысли с помощью экранного времени и видеоряда. Диалоги, музыка, звуковые эффекты — в вашем распоряжении столько средств! и через них можно передать такие чувства и мысли, которые не выразишь никаким другим способом. Волшебство! Меня завораживает череда картинок и звуков, которая придает кинематографу уникальность. Это не просто слова или музыка, это соединение множества элементов, рождающее нечто совершенно новое. Кинематограф рассказывает истории. Он придумывает мир, конструирует опыт, который люди не смогли бы пережить, не посмотрев этот фильм. Когда у меня возникают идеи для фильма, я влюбляюсь в способ их кинематографического воплощения. Мне нравятся абстрактные истории, а это именно то, на что способно кино.