Наш класс

Зигмунт. Простите, уважаемый Менахем, мы вам не мешаем своей молитвой?

Менахем. Мне — нет. Я неверующий…

Хенек. А мы — верующие, уважаемый Менахем…

Якуб Кац. Правда? Все-все? И во что же вы веруете? Какая вера велит громить еврейские лавки? Бить окна? Опрокидывать бочки и банки? Топтать ногами селедку и квашеную капусту? Какая вера, Владек, велит бросить камень в мою сестру и разбить ей голову?

Годы, которые я провела наедине с телевизором и его пятьюдесятью каналами, были самыми счастливыми за всю мою жизнь.

Нет такой власти, чтоб могла заставить человека дважды посмотреть один и тот же фильм.

Он безусловно был типичный поляк. Один красивый жест, а потом много лет унижений.

В газете «Едиот» написали, что бордовый «форд-мустанг», двигавшийся с превышением скорости, упал с автострады, перевернулся, ударился о дерево и взорвался. Остался только обгоревший кузов. И оплавленные золотые часы Менахема. Больше ничего. Тысячелетняя олива не пострадала.

Боже, видели бы вы эту свободную Польшу! На полках — уксус и репчатый лук.

Зигмунт. А какое имя мы дадим Рахельке?
Владек. Мария.
Зоська. Красиво.
Хенек. Владек, ты с ума сошел? Хочешь еврейку назвать именем Богоматери?
Владек. А Богоматерь, по-твоему, кто?

Но судить живых и мертвых вместо Иисуса Христа пришел Иосиф Сталин.

Дора. У нас будет ребенок, Менахем.
Менахем. Здорово. Давай поженимся. Расписаться теперь стоит три рубля, и ничье разрешение не требуется.
Дора. А развод сколько?
Менахем. Развод - пять.

Владек. «Давай поговорим, Рысек, говорю, обсудим все. Мы ведь одноклассники». И, не вынимая наган из кармана, выстрелил ему в живот.
Рысек. Ты что, Владек? В одноклассника стреляешь?