Бессонница (Асфальт пахнет мятой)

Меня взяла тяжёлая колючая злость – и я стал бить Маркуса кулаками.
Разом вспомнил, как в десятом классе мама сказала, что я не буду смотреть финал Лиги чемпионов, если не постригусь, и как потом она меня стригла прямо перед телевизором, а я болел за «Порту» и плакал, потому что хотел отрастить длинные волосы. И как бабушка заставляла меня в младшей школе по воскресеньям пить полрюмки неразбавленного свекольного сока, потому что прочитала где-то, что это важно для обмена веществ, а потом, когда я уже учился на первом курсе, бабушка сказала, что ничего подобного не было, что она бы никогда не стала меня поить свекольным соком, потому что сама его недавно попробовала и её чуть не вырвало, а ведь меня в детстве тоже рвало, но я знал, что если не выпью чёртовы полрюмки, то останусь без сладкого и меня не пустят гулять. И как в восьмом классе я впервые шёл на свидание, а отец сказал, что не выпустит меня из дома, пока я не надену нормальные брюки, а я хотел пойти в своих любимых – драных и испачканных в краске. Единственные брюки, которые мне разрешили самому для себя выбрать, и только потому, что у меня был день рождения и мама обещала, что купит мне любые брюки, пусть даже самые дорогие, а я не хотел дорогие и выбрал именно эти – сразу драные и сразу испачканные в краске. А когда я вернулся после свидания, на котором всё, в общем-то, прошло не так плохо, выяснилось, что отец мои брюки вообще выбросил и обещал на следующий день купить мне сразу пары новых – в дорогом магазине костюмов, потому что я уже ходил на занятия по праву и должен был привыкать выглядеть подобающе… И всё это и ещё десятки разрозненных картинок зашумели в моей голове единым гулом, и я стал не просто бить Маркуса, а бить с ожесточением.

какой-то момент я решил, что последние четыре месяца в Чикаго были самыми счастливыми в моей жизни, и опять не сдержал слёз – говорил себе, что готов променять все свои завтра на одно-единственное вчера, что хочу вернуться в август, чтобы вновь прожить все эти недели и ничего в них не менять. Вновь смотреть фильмы в подвале, ходить на занятия профессора Джей и писать для него зарисовки, сидеть в библиотеке с Эшли, а по вечерам слушать, как играет Мэт. Я бы даже не стал отселяться от Мэкси, согласился бы опять жить с ним в одной пахнущей по́том и ванилью комнате.

Мне было хорошо, и всё же я с грустью подумал, что на самом деле никогда бы не решился на такое путешествие. Мне было достаточно о нём мечтать. Я ведь и жить-то по-настоящему не хочу – хочу быть старым и вспоминать ушедшие годы. Эшли спросила, о чём я думаю, и я все эти мысли произнёс вслух. Добавил, что и любить по-настоящему не хочу – хочу вспоминать о любви, как это делал Маккьюэн.
Эшли толкнула меня в плечо и заявила, что я сам себя запутал:
– Тут всё проще! Тебе сейчас нравится думать о себе старом, думающем о своей прожитой жизни.
– Ты называешь это «проще»?
– Я к тому, что тебе хочется и жить, и любить. Просто сейчас ты не можешь вот так, на всю катушку сделать то, о чём мечтаешь, вот и оплакиваешь это старческими слезами – будто отчасти переживаешь всё это по-настоящему, а заодно находишь причину ничего по-настоящему не делать.

Эшли поставила мне «Like a soldier» из бокс-сета «Unearthed», где Джонни Кэш поёт с Вилли Нельсоном, а потом сказала, чтобы я внимательно послушал, как они дуэтом вытягивают последнюю строчку в припеве. Я прослушал несколько раз и наконец понял, что в этой строчке Нельсону уже не удавалось петь так низко, и Кэш последние три слова, «his lawless ways», допевал за него – отдельно записал несколько низких нот. И получилось, что там, в конце припева, поют сразу два Кэша. И это совсем незаметно, если не прислушиваться. А если прислушаешься и заметишь, то становится очень радостно и в то же время грустно.
– Почему грустно? – удивилась Эшли.
– Потому что Кэш пел с Нельсоном. И у них всё хорошо. И вообще, это чуть ли не лучшая из всех песен Кэша. А в самом низу диапазона он всё равно оставался один. И не потому что Нельсон плохой, просто он при всём желании не мог туда дотянуться. Наверное, так и в жизни: мы иногда остаёмся одни не потому, что нас предали или что-то ещё, а потому что никто не в состоянии дотянуться до той глубины, куда мы провалились. И это очень грустно.
И Эшли понравилось, как я это сказал, а мне было приятно, что она меня поняла. Мне вообще казалось, что Эшли понимала куда больше, чем я мог выразить. От этого становилось просторно, легко.

Они стали петь, а слова песни транслировались на большом экране за сценой. Все им подпевали. Все, кроме нас с Мэтом и Крис.
«Дух Святой к сердцам взывает, грех оставить побуждает».
«Мой Господь, спасибо, за меня ты жизнь отдал».
«Господь грядёт силою и славою. Господь грядёт на облаках».
«Иисус, Иисус, Иисус».
«Все грехи на крест забрал, любовь мне дал».
«Ты умер ради нас, мы будем жить ради тебя».
И всё в таком духе. Прихожанам нравилось, и они, кажется, были счастливы. Хотя я не очень понимаю, как можно быть счастливым, если живёшь для кого-то, кто уже умер. К тому же умер две тысячи лет назад.

Огромные дома набиты людьми, скученными в низких душных комнатах, согнувшимися над столами в монотонной и нудной работе. А вечером начнётся погоня за развлечениями, раздастся грохот воющей ритмической музыки, призраки кино, экраны телевизоров, сочащиеся голубым ядом. И выпивка за выпивкой – сотни тысяч людей пропитаны алкоголем, умеряющим нервный спазм нетерпения, ожидания чего-то лучшего, что не приходит, да и не может прийти. И человек видит, что он обманут. Квартира, которую он ждал несколько лет, оказывается дешёвой клетушкой, заработок по-прежнему не обеспечивает исполнения даже скромных желаний, дети становятся не радостью и опорой, а обузой и обидой. И тогда перед человеком встаёт колоссальный вопросительный знак: зачем?

Мне трудно общаться. Приходится сдерживать себя, следить за каждым словом. Всякий раз, как я пытаюсь говорить откровенно, получается, что я кого-то обижаю или же меня начинают считать странным. Странным быть плохо. От тебя отворачиваются, и ты остаёшься один. Хуже всего с родителями, и я никогда этого не понимал, ведь нас столько объединяет. В последние два-три года, начиная со старшей школы, я боялся говорить с ними искренне, не хотел их расстраивать. Знаю, они меня любят и готовы для меня многим пожертвовать. И от этого становится только хуже. Потому что я чувствую, будто они любят и не меня вовсе, а кого-то мне незнакомого, но почему-то названного моим именем и говорящего моим голосом. И вынуждают меня каждый день, каждую минуту изображать этого другого Дениса, и я уже не уверен, где начинается моя роль, а где заканчиваюсь я настоящий - тот, что сидит под всеми этими одеждами и боится что-то сказать не так. Раньше как-то удавалось с этим жить, а теперь я просто устал. Вымотался так, будто прошёл тысячи миль, будто одолел пешком весь путь от Мичигана до Патагонии, ещё и нагрузившись тяжеленным рюкзаком.

Из всего, о чём я успел подумать за долгие часы бессонницы, я не вынес каких-то определённых и сформулированных решений, до этого ещё было далеко, но во мне появилась твёрдость – уверенность, что теперь я всё делаю правильно. И сделаю это сам. Я уже не сторонний наблюдатель своей жизни. Пока к этому трудно привыкнуть. По сути, мне нужно заново учиться жить. От этой мысли стало действительно легко, просторно. Я улыбнулся, потому что как никогда раньше мне было интересно, что же случится дальше – как сложится моя жизнь и каких людей я повстречаю на этой долгой пыльной дороге.