The Goldfinch

С самой маминой смерти никто так ко мне не прикасался - по-дружески, чтобы подхватить меня,когда растеряюсь, и я,будто бездомный пес, изголодавшийся по любви, вдруг ощутил, ка к из глубин, из самой моей крови, рванулась веронсть, внезапное, унизительное, защипапавшее глаза убеждение,что это хорошее место, это хороший человек, я могу ему довериться, тут меня никто не тронет.

И до чего примечательно, как охромел без него его мир. Странно, думал я, отпрыгивая от несшегося по бордюру потока воды, как все может измениться за каких-нибудь несколько часов - или,вернее, как странно, что в настоящем может застрять такой яркий осколок прошлого, разбитый, разломанный, но так и не сгинувший до конца. Энди был ко мне добр, когда у меня больше никого не было. И я по меньшей мере мог отплатить добротой его матери и сестре. Сейчас-то я это понимаю, а тогда мне это и в голову не приходило, что я годами не вылезал из своего кокона горя и самокопания, и за этой своей аномией, за ступором, апатией, замкнутостью и сердечными терзаниями я упустил множество повседневных,маленьких, незаметных проявлений доброты; и даже само это слово,доброта, напоимнало выход из комы, от гудения датчиков - в больничную явь голосов и людей.

Картина была настоящей, я это знал, знал - даже в темноте. Выпуклые желты полосы краски на крыле, перышки прочерчены рукояткой кисти. В верхнем левом краю - царапина, раньше ее там не было, крохотный дефектик, миллиметра два, но в остальном - состояние идеальное. Я переменился, а картина - нет. Я глядел, как лентами на нее ложится свет, и меня вдруг замутило от собственной жизни, которая по сравнению с картиной вдруг показалась мне бесцельным, скоротечным выбросом энергии, шипением биологических помех, таким же хаотичным, как мелькающие за окнами огни фонарей.

Иногда, чтобы понять целый мир, нужно сосредоточится на самой крохотной его части, пристально вглядываться в то, что находится рядом с тобой, пока оно не заменит целое; но с тех самых пор, как картина от меня ускользнула, я чувствовал, что захлебываюсь и пропадаю в безграничности - и не только в понятной безграничности времени и пространства, но и в неопредолимых расстояниях между людьми, даже когда до них вроде бы рукой подать, со все нарастающим вертиго я представлял себе места, где я был, и места, где не был, утраченный, безграничный, неопознанный мир, неопрятный лабиринт городов и закоулков, летящий по ветру пепел и беспредельную враждебность, пропущенные пересадки, навек потерянные вещи, и в этот-то мощный поток затянуло мою картину, и она несется куда-то: крошечная частичка духа, колышется в темном море слабая искорка.

позже - в такси, и потом - я все прокручивал этот миг в голове и поражался тому, как легко я помахал ему рукой и ушел. почему я не вцепился в его руку, почему в самый-самый последний момент не попросил сесть со мной в машину, да твою мать, борис, и мы как будто школу прогуляем, когда солнце встанет, завтракать уже будем над кукурузными полями.
я его слишком хорошо знал, чтобы понимать: если улучить нужный момент, если его правильно попросить, он все что угодно для тебя сделает, и уже отворачиваясь от него, я знал, что он помчался бы за мной и с хохотом запрыгнул бы в машину, если б я его попросил - в самый последний раз

но я не попросил. и, сказать по правде, может,оно было и к лучшему - это я теперь так говорю, а тогда какое-то время горько о том сожалел. но больше всего я радовался, что в этом непривычном для меня разговорчиво-говорливом состоянии я сдержался и не сболтнул то, что сидело у меня на самом кончике языка, то, что я никогда не говорил, хоть мы оба все и так знали и мне в общем-то не нужно было говорить ему это там, на улице, вслух - я люблю тебя, разумеется