The Goldfinch

Снилась-то она мне постоянно, но то были сны, не в которых она была, а в которых ее не было.

Мебель — как живое существо, с течением времени на ней тоже появляются шрамы и метины. Незаметные и заметные следы времени.

Я чувствовал, что захлебываюсь и пропадаю в безграничности — и не только в понятной безграничности времени и пространства, но и в непреодолимых расстояниях между людьми, даже когда до них вроде бы рукой подать.

Казалось, что в темных глубинах бара тепло, все так по-свойски — сентиментальное алкогольное биополе, где на миг забываешь, кто ты такой и как тут оказался.

Наслаивание прошлого на настоящее было дико эротичным.

Настоящее вдруг как-то съеживалось, становилось куда менее интересным. Может, это я просто отрезвел немного — остались в прошлом блеск и хронический угар бешеных подростковых пьянок, когда наше маленькое кровожадное племя из двух человек безумствовало в пустыне, может, вот так оно и бывает, когда взрослеешь.

Она на меня смотрит светлым неприрученным взглядом, беспечно властным взглядом котенка.

Дурным нравом от него так и искрило.

Веяло от него какой-то осовелостью свежеиспеченного отцовства, будто по ночам ему приходится вскакивать и менять подгузники.

стр. 498
<Китси>

У нее был изящный длинный нос миссис Барбур и ее же чистейшие, прозрачные чуть ли не до полоумия глаза — такие же, как у той взъерошенной девятилетки в школьной форме, которая, раскрасневшись, путалась в лямках рюкзака — только теперь она глянула на меня, и от того, в какую она выросла холодную бесстрастную красавицу, я потерял дар речи.

стр. 423

Всё это здорово отличалось от многолюдной, сложной, донельзя церемонной атмосферы дома Бабуров, где всё было отрепетировано и расписано по часам, будто бродвейская постановка - безвоздушное совершенство, от которого Энди вечно отшатывался, перепуганным моллюском отползая к себе в комнату.

стр. 350

Я провёл рукой по лицу. По щекам катились слёзы, но они текли механически, будто вода из-под крана, сами по себе - без эмоций.

стр. 81

<отец Тео>

— Есть ли у него приятель, близкий друг, который может знать, где он? — спросила кореянка, по-матерински склонившись ко мне.

Вопрос привел меня в замешательство. Таких людей я не знал. Сама мысль о том, что у отца могут быть приятели (а тем более — "близкие друзья"), содержала в себе настолько глубокое непонимание всей его сущности, что я не понимал, как на такое отвечать.

— Вот и я. А теперь вечно хочу спать. С чего бы? По-моему, это такая тоска.

— Ты какую музыку любишь? — Не знаю, — ответил я, а потом добавил, чтоб не показаться тупым: — Я люблю Бетховена. — Здорово. Ты похож на человека, которому нравится Бетховен.
— Правда? — ошеломленно переспросил я.

Историческое значение умерщвляет картину

Но больше, чем работой в мастерской (или «госпитале», как называл ее Хоби), я наслаждался самим Хоби: его усталой улыбкой и элегантной сутулостью гиганта, закатанными рукавами и непринужденной шутливой манерой общения, его привычкой утирать лоб внутренней стороной запястья, как делают рабочие, его терпеливым добродушным нравом и ровным здравомыслием.

Одно дело - просчитать все вероятности, но отдельные случаи настолько не укладывались в актуарные таблицы, что даже страховщики вынуждены были списывать их на действия сверхъестественных сил - невезуха...