Матери

Судьба… это то, что случается в несколько секунд, не больше. И эти несколько секунд назад уже не вернуть. Это как аритмия. Как внезапная остановка сердца.

Я вжималась губами в его щеки, гладила волосы, целовала глаза и плакала так, как никакой ребенок не должен плакать, слышишь, Андрея? Ты слушаешь меня или плачешь? Ты тоже плачешь, моя девочка, так, как никакой ребенок не должен плакать?

Сидя перед зеркалом, после каждой такой репетиции взглядов Лия начинала смеяться и больше всего любила смотреть на себя смеющуюся, именно тогда она действительно была неотразимой — не когда улыбалась заученно, а когда сама казалась себе смешной, и чем больше гляделась в зеркало, тем больше увлекалась этой игрой, смеялась и радовалась самой себе.

Никак не могу взять в толк, часто говорил Йордан своим друзьям-коллегам или Керане и Лие, и, вероятно, никогда не пойму — что делает человек, если не пишет? как познает мир? когда бывает счастлив? через что все это перерабатывает? через что постигает жизнь? только наблюдая ее? абсурд! а у писателя жизнь и творчество тесно связаны, писательское ремесло — это способ жить больше, глубже, яснее, дольше, потому что когда писатель пишет, он даже живет гораздо более интенсивно, чем в реальной жизни!

...но, Орльо, он столько читает, я боюсь, милый, как бы с ним чего не случилось, это ненормально, я спрашиваю у других матерей, никто, никто у них не читает так много, как наш, все нормальные дети ходят по клубам, играют себе в компьютерные игры, а наш? А откуда он берет все эти книги? строго спрашивает Орел, озадаченный странностями своего сына...

...в его музыке, Андрея, не было ничего настоящего, только коммунизм, только лесть властям, только подхалимаж, только воровство, если тебе когда-нибудь доведется услышать музыку своего деда, знай: ничто из того, что ты слышишь, ему не принадлежит, все это — дешевая музыка с помойки, как и сам твой дед — дрянь помойная...

Дана снова начала говорить, и Лидия ощущала себя той бездной, в которую падали слова-камни Даны

Но иногда бывает и по-другому, гораздо хуже — один начинает неудержимо плакать, неудержимо и молча, он не смотрит на другого, и тогда другой вынужден говорить, успокаивать, но слова раздражают, слова невыносимы, они абсолютно лишены смысла — перед тем, что происходит, перед раненым зверем, который бродит между ними, весь в кровище, они в логове раненого зверя, и словам там нет места.

...не могу, когда ты плачешь, знаешь, слезами ничему не поможешь, помочь можно только убийством, а все эти слезы твои просто выдумки, есть и лекарство против плача, если ты будешь реветь, а ты плачешь уже целую ночь, я дам тебе одно из моих лекарств, против плача, они убивают плач так, как я просила тебя убить меня!