Моя невозможная мама

А ночью мне приснилось, что мамы больше нет. Нет нигде. От ужаса я проснулся в слезах и закричал:

- Мама!
А мама была уже рядом. Она крепко-крепко меня обняла, и я изо всех сил прижался к ней.

Ну и что, что она такая невозможная, все равно я очень сильно ее люблю. И пусть она делает хоть сто раз на дню перестановки и теряет мои ручки, поена улице, постоянно воспитывает, ссорится, перебивает, приносит котов и танцует, она все равно самая лучшая, просто невозможно лучшая мама на свете! Я это знаю. Вот и все.

– Где душ? Ванна? Где ребенок совершает гигиенические процедуры?
– Вот умывальник, – сказала мама. – В баню ходим к соседям по субботам. Сегодня как раз пойдем. Да и какой душ и ванна в деревне? Ни у кого нет! Здесь же нет водопровода! У вас что, есть? – пыталась отшутиться мама.
– У меня есть! – громко оборвала её попытку Рыжая. – И туалет в доме. У меня двухэтажный коттедж, между прочим...
– Пиши, диктую: в доме нет водопровода, отсутствует туалетная комната для отправления естественных э...
– Нужд! – подсказал участковый.
– Надобностей! – подсказала Никитична.
– Потребностей?
– Так как писать-то? Нужд, надобностей или потребностей? – возмутилась Рыжая.

У нее был сильно развит инстинкт – хватать ребенка и спасаться бегством. Это был какой-то очень сильный, прямо пещерный инстинкт, который, увы, молчал, когда мама в очередной раз с кем-то ссорилась, чего-то добивалась, ругалась с кем-то из начальников или хозяев жилья, которое мы снимали. Разрушить все отношения, сжечь все мосты, удалить все телефоны, сменить адреса, и бежать, бежать, куда глаза глядят, в этом была вся мама, и я не знал, как остановить этот несущийся бронепоезд, который все время подминал и мою жизнь тоже. А я любил свои школы, я любил своих друзей, я любил свои улицы и свои дома... но бронепоезд мчал дальше, разбивая дружбу, любовь, привязанности...
Но я больше так не хотел! Я должен остановить этот поезд, пора было брать свою судьбу в свои руки!

– А вот мой красавчик-сынок! – возвещает мама, и весь автобус оборачивается на меня, а я краснею, как рак, потому что понимаю, что я, вообще-то, совсем не красавчик, а мелкий и невзрачный, и уши у меня торчат, волосы надо всё время приглаживать, очки опять же... Но мама громко продолжает:
– Серёжей зовут, он у меня круглый отличник! Уже во втором классе! Читает с 4 лет, сам английский учит, мечтает биологом стать. Стихи пишет, вот послушайте, что он сочинил в пять лет…
Слышу сдавленный девчоночий смех сзади. Чувствую, что сейчас просто умру. А маму не остановить, она начинает рассказывать, что едем мы в поликлинику, что надо очки новые, что я целые сутки за компом сижу...
Пассажиры и контролёр понимающе кивают, радуясь представлению.
Спасает меня то, что в автобус заходят старушки. Тут начинается другое представление: пристраивание старушек на сидячие места. Мама очень любит организовывать им сидячие места.

Минуту назад я знал, что скажу, даже брошу в лицо всем этим людям. Этой Никитичне, Норке, Рыжей лисе, Прокурору, Кристиночке… Всем этим людям, которые вдруг возомнили, что они смогут отнять у меня самое дорогое, что у меня есть, мою маму! Маму, которая меня качала на руках и смешила, когда я был маленький, держала за руку, когда мне было страшно, лечила, когда мне было больно, утешала одной улыбкой, когда было неуютно, обидно, горько. Мою маму, которая для меня и есть я! Отобрать часть души, часть сердца? Которые вдруг решили, что меня надо спасать от моей же мамы ради, якобы, моего блага!