Цитаты из книги Fever Dream

И тогда Карла забирает у тебя телефон, очень мягко забирает, и пытается поговорить с твоим мужем. Она смущается, не знает, как лучше обрисовать ситуацию.
Она говорит, что я приболела, что в пункте скорой помощи сегодня, как назло, нет врачей, но за каким-то доктором уже послали. Потом она спрашивает моего мужа, приедет ли он. Он говорит, что приедет. Она говорит, что с Ниной все в порядке. Видишь, Давид, видишь, с Ниной все в порядке. Теперь Карла совсем рядом со мной. А где ты, Давид? Твоя мама знает, что ты тоже все время здесь?
Если бы она и узнала, это бы ее не удивило, она ведь в душе совершенно уверена, что за всем, что происходит, стою я. И что проклятье, которое обрушилось на наш поселок в последние десять лет, хотя никто не знает, с чем оно связано, сейчас коренится во мне.

Симптомы то проявляются, то исчезают. Вы с Ниной отравились.
Да. Но тогда почему нас пытаются лечить от теплового удара?
Потому что медсестра – очень глупая женщина.
Я снова засыпаю.
На несколько часов.
Да. Но разве сын медсестры и другие дети, попадающие в эту комнату, они тоже отравлены? Как может мать не понять этого?
Не все они отравились, как вы. Некоторые родились уже отравленными чем-то, что их матери вдыхали вместе с воздухом, чем-то, что они съели или до чего дотронулись.
Я просыпаюсь на рассвете.
Тебя будит Нина.
— Мамочка, давай уедем отсюда, – говорит она и трясет меня.
А я страшно ей благодарна, ведь это как приказ, она словно только что спасла жизнь нам обеим. Я подношу палец к губам – в знак того, что мы должно вести себя очень тихо.
Вы обе чувствуете себя лучше, но дело в том, шо такие приступы, то накатывают, то проходят.

У меня сильно болит все тело, внутри болит.
Это от высокой температуры.
Нет, не от высокой температуры, мы оба знаем, что температура тут ни при чем. Помоги мне, Давид, скажи, что происходит сейчас рядом с конюшней?
Карла какое-то время играет с Ниной у колодца.
Да, иногда я открываю глаза и вижу их. Карла часто обнимает ее, а дистанция спасения, эта нить, продолжает тянуть меня за желудок, поэтому я то и дело просыпаюсь. Что происходит, Давид? Скажи мне, что все-таки происходит в моем теле, скажи, пожалуйста.
Я снова и снова повторяю тебе, Аманда, но ты снова и снова спрашиваешь, это невыносимо.

Она назвала тебя чудовищем, и теперь я думаю еще и об этом. Наверное, очень грустно быть таким, каким ты стал теперь, что бы это ни значило, и грустно, что твоя мама называет тебя чудовищем.
Ты ошибаешься, и это портит всю историю. Я самый нормальный мальчик.
Нет, Давид, ничего нормального тут и в помине нет. Вокруг сплошной мрак, а ты шепчешь мне что-то на ухо. Я даже не знаю, на самом деле это все происходит или нет.
Это происходит, Аманда, происходит на самом деле. Я стою на коленях рядом с твоей кроватью, мы находимся в палате пункта скорой помощи. У нас мало времени, и пока время не вышло совсем, надо отыскать точное место.
А Нина? Если все это происходит на самом деле, где Нина? Господи, где же Нина?
Это не важно.
Только одно это и важно.
Не важно.
Хватит, Давид, я не хочу продолжать.
Если мы не двинемся дальше, мне незачем будет сидеть рядом с тобой. Я уйду, и ты останешься одна.
Нет, пожалуйста, не уходи.
Ладно, так что же происходит в саду теперь? Ты стоишь в доме за дверью, прижавшись лбом к москитной сетке.
Да.
Ну а что дальше?

— А ты? Неужели так и не прикоснулась к бедному ребенку?
— Потом женщина опять начала наливать чай, а сама все время незаметно на нас поглядывала, следила за тем, как мы встретимся. Давид с трудом вскарабкался на стул, а я не могла заставить себя подсадить его. Теперь он сидел и рассматривал свои руки. “Скоро непременно начнет зевать”, – повторила женщина, сама зевая во весь рот и прикрывая его рукой. Она тоже села за стол, взяла свой чай, но по-прежнему очень внимательно следила за Давидом. Я спросила, удачно ли все прошло. “Лучше, чем я ожидала”, – ответила она. При переселении ушла и половина яда, яд разделен пополам между двумя телами и уже не так опасен.
— И что это значило?
— Давид, скорее всего, выживет. Как тело Давида, так и Давид в своем новом теле.
Я смотрю на Карлу, и Карла тоже смотрит на меня. У нее сейчас ужасно фальшивая улыбка, прям как у клоуна, но на миг ее улыбка меня обманывает: я готова поверить, будто только что рассказанная история была всего лишь очень длинной и очень неудачной шуткой. Но она добавляет:
— Так что это и есть мой новый Давид. Это чудовище и есть мой Давид.

— А ты что-нибудь слышала за это время?
— Нет, ничего. Только как открылась дверь, когда все уже было закончено. Я резко выпрямилась, отодвинула чашку в сторону, но тела своего не чувствовала, оно словно одеревенело, и я не могла заставить себя встать. Да и вообще не знала, что мне теперь позволено, а что нет. Я услышала ее шаги, которые уже без труда узнавала, и больше ничего. Шаги остановились где-то на полпути, но мне все еще не было ее видно. И тогда она позвала: “Пойдем, Давид, я отведу тебя к маме”. А я ухватилась обеими руками за край стула, потому что не хотела видеть его, Аманда. Мне хотелось убежать. Отчаянно хотелось убежать. Я даже стала быстро прикидывать, успею ли добраться до входной двери, прежде чем они дойдут до кухни. Но на самом деле не могла и шевельнуться. И тут я услышала его шаги, очень легкие шаги по деревянному полу. Мелкие и неуверенные, совсем не похожие на шаги моего Давида. Четыре-пять шажков – и он останавливался, и тогда ее шаги тоже затихали словно в ожидании. Они уже почти дошли до кухни. Его маленькая ручка, испачканная то ли грязью, успевшей высохнуть, то ли пылью, тыкалась в стену в поисках опоры. Мы посмотрели друг на друга, но я сразу отвела глаза. Женщина подтолкнула его ко мне, и он сделал еще несколько шагов, очень неуклюжих, а потом быстро ухватился за стол. Кажется, все это время я не дышала. А когда снова смогла вдохнуть и когда он сделал шаг в мою сторону, теперь самостоятельно, я отпрянула. Он был очень красный и весь в поту. Ножки у него были мокрые, хотя следы, которые он оставлял, уже начали высыхать.
— И ты не схватила его и не обняла, Карла? Не прижала к себе?
— Нет. Я сидела и смотрела на грязные руки Давида. Он крепко держался за край стола, как будто шел по вязкому болоту, и я могла разглядеть его запястья. На запястьях, а также чуть повыше, остались полоски, похожие на браслеты, сделанные, кажется, из тех самых ниток сизаля. “Наверное, это жестоко, – сказала женщина, тоже подходя ко мне и внимательно следя за моей реакцией, как и за следующим шагом Давида, – но надо удостовериться, что уходит одна только душа”. Она погладила его запястья и, словно извиняясь, добавила: “Но тело-то должно остаться”. Она зевнула, и я отметила про себя, что, с тех пор как вернулась на кухню, она не перестает зевать. По ее словам, зевота – эффект переселения, и точно так же будет зевать Давид, как только окончательно проснется, – надо, чтобы все вышло наружу, надо зевать и при этом разевать рот пошире, “чтобы освободить выход”.

— Пойми, Аманда, мне было очень важно узнать, куда он уйдет. А она твердила свое: нет, лучше об этом даже не думать. Главное – освободить Давида от больного тела. А еще я должна была усвоить, что, даже когда в этом теле уже не будет больше моего Давида, я по-прежнему буду за него в ответе, как бы ни повернулась ситуация. И мне пришлось принять такие условия.
— Но ведь Давид…
— Пока я судорожно прокручивала в голове все, что от нее услышала, Давид снова подошел и обнял меня. Глаза у него распухли, веки покраснели и набрякли – совсем как у коня. Слезы просто катились у него из глаз, но моргнуть он не мог. Да и громко плакать тоже не мог. Он ослабел и казался страшно напуганным. Я поцеловала сына в лоб и сразу почувствовала, что у него жар, что он просто пылает. Пылает, Аманда. И в этот миг мой сын, наверное, уже видел ангелов.

— Женщина сказала, что выбрать семью для Давида она не может, – сказала Карла, – и вообще, узнать, куда он отправится, никак нельзя. А еще она сказала, что переселение будет иметь свои последствия. В одном-единственном теле нет места для двух душ, но ведь не бывает и тела без души. Во время переселения душа Давида попадет в здоровое тело, а в больное переместится чья-то чужая. И от каждого некая часть останется в прежнем теле, однако и тот и другой изменятся, и мне надо приготовиться к тому, чтобы признать его новое воплощение.

— Она сказала, что тело Давида не выдержит интоксикации, что он умрет, но мы можем попытаться прибегнуть к переселению.
— К переселению?
Карла погасила сигарету, не докурив до конца, и ее рука безвольно повисла, как будто курение лишило ее последних сил.
— Если мы успеем переселить дух Давида в другое тело, тогда и часть яда тоже уйдет с ним туда же. Яд разделится между двумя телами, и это даст шанс справиться с отравлением. Средство не очень надежное, но иногда срабатывает.
— Что значит – иногда срабатывает? Она уже и раньше делала что-то подобное?
— Это был единственный способ спасти Давида. Женщина протянула мне чай и велела выпить не торопясь – он, мол, поможет принять решение, но я выпила его в два глотка. И никак не могла усвоить разумом то, что от нее услышала. В голове спутались в один клубок два чувства – вины и ужаса, меня всю с головы до ног била дрожь.
— Но неужели ты веришь в такие вещи?
— И тут Давид споткнулся, или мне только показалось, что он споткнулся, во всяком случае, он упал и не сразу сумел подняться. Я видела сына со спины, на нем была его любимая футболка с маленькими солдатиками. Чтобы встать, он помогал себе руками. Но движения его были неуклюжими и какими-то бестолковыми, это напоминало то, как он двигался много месяцев назад, когда только учился самостоятельно подниматься на ноги. Но сейчас ему незачем было опираться на руки, и я поняла, что кошмар начинается. Давид обернулся, брови у него были нахмурены, а на лице появилось странное выражение, вроде как страдальческое. Я бросилась к нему и прижала к себе. Прижала с такой силой, Аманда, с такой силой, что мне казалось, никто и ничто на свете не сможет вырвать сына из моих рук. Я слышала, как он дышит – совсем рядом с моим ухом, – но и дыхание было неровным. Женщина разлучила нас мягко, но решительно. Теперь Давид сидел в кресле, откинувшись на спинку, он начал тереть глаза, потом – рот. “Надо сделать это поскорее”, – сказала женщина. Тогда я спросила, куда отправится Давид, то есть душа Давида, и можно ли будет оставить его где-нибудь поближе к нам и выбрать для него хорошую семью.
— Что-то я не очень тебя понимаю, Карла.
— Все ты понимаешь, Аманда, отлично понимаешь.
Мне хочется сказать Карле, что это дикость и варварство.
Это твое личное мнение. И сейчас оно не имеет никакого значения.
Понимаешь, я не могу поверить во всю эту историю, но пока не нахожу подходящего момента, чтобы перебить ее и выплеснуть свое возмущение.