море, казалось, шуршало рыбьей чешуей

– Это земля круглая. А мир вроде покрова. Ткань над бездной.

Во-от. А еще помада… купила тут одна помаду, красила-красила губы, потом какие-то пузырики подозрительные стали появляться… Она тогда смотрит-смотрит, а на футлярчике написано мелко так, по-английски: «Спасибо за распространение сифилиса!»

Америкосы вообще самые паскуды. И с вывихом каким-то, все палеоазиаты с вывихом.

Ты что читаешь? Надеюсь, не «Алые паруса»?
Розка окончательно сбилась с толку.
– Нет, – сказала она неуверенно.
Вася одобрительно кивнул.
– Главное, не читать «Алые паруса».

— Вы вот из-за дочи своей тревожитесь, — сказал Романюк, — а вы оставьте её в покое, она сама разберётся. Взрослая уже.
— Она только с виду взрослая, — Петрищенко порывисто вздохнула.
— Это она с вами маленькая. А без вас взрослая.

– А у тебя бывает, что кажется, как будто все на тебя смотрят? – Розке очень хотелось с кем-то поделиться, но еще ни разу не выпадала такая возможность. – И смеются, только не вслух, а так, про себя?
– Брось, Розалия, – серьезно сказал Вася, – люди обычно смотрят только на себя.

Может, это лично ей, Розке, не везет? И все прекрасное и интересное всегда случается с другими? Или, внезапно осеняет Розку, и с другими на самом деле ничего не происходит, а они тоже врут бессовестно и безбожно, чтобы остальные завидовали?

Людям нужно чудо. Когда у них отобрали Бога, они придумали себе Бермудский треугольник.

-…Вы бы поглядели, какой шикарный шаман Игарский порт обслуживал! Он без мухомора не приходил.

Некоторое время он почему-то думал о штормовке, о содержимом карманов, например, о складном ноже с очень хорошей отверткой, маленькими ножницами и еще несколькими полезными приспособлениями, и сами мысли были маленькие, но отчетливые и дельные, как эти приспособления, думать такие мелкие мысли было приятно и безопасно.

Его вдруг осенила неприятная мысль, что все это – и Малая Глуша, и Река, и девочка Люба, и песьеголовые – оказалось просто сном, муторным и многозначительным, как это часто бывает с плохими снами.

Там есть несомненные вещи. Неотменимые. Жизнь и смерть. А тут все… зыбко. Если нет смерти, где жизнь? Если все правда, где неправда?

Поймите же, этим он и питается, вашим страхом, давними обидами. Все вы кормите огромное количество паразитов… чем больше горя, тем они сильнее…

Ничего нельзя начать сначала... Можно только… реставрировать, имитировать, врать.

Память подчищает за людьми

Надежда освещала ее изнутри, как свеча.

Знаете, дети любят иногда бояться.

Я – испытание для нее, а она – для меня.

Это просто, ну, по наследству досталось, от первобытных людей. Что в лесу надо бояться. А мы сами себе сделали жизнь гораздо страшнее. Вы лучше под ноги смотрите, тут могут быть гадюки.