Цитаты из книги Борьба миров

В одном углублении под деревом, куда стекала вода, суетился целый выводок лягушек. Я остановился, чтобы посмотреть на них. У них следовало бы поучиться твердой решимости жить во что бы то ни стало.

— Ты справедлив, о боже! — громко кричал он. — Ты справедлив! Пускай твой гнев падет на меня и на мне подобных. Мы согрешили, так как мы слишком легко относились к жизни. Кругом были нищета, страдание, мы топтали бедняков в пыли, и я спокойно смотрел на это. В своих проповедях я потакал людскому безумию, тогда как я должен был поднять свой голос, хотя бы мне пришлось умереть за это, и громко кричать: покайтесь! покайтесь! Вы угнетали бедняков и несчастных!

Викарий, в чем я теперь окончательно убедился, был совершенно не способен рассуждать. Пережитые ужасы сказались на нем, лишив его рассудка. Он потерял всякую способность мыслить и соображать и жил одними импульсами. Он фактически уже опустился`до уровня животного. Но я, как говорится, держал себя в руках: заставив себя взглянуть в лицо фактам, я понял, что как ни ужасно наше положение, но для полного отчаяния еще нет никакого основания.

Он ел и пил, когда ему хотелось, не стесняя себя нисколько. Спал он мало.
Время шло, а с ним росли его беспечность и нежелание считаться с обстоятельствами. В конце концов, это грозило большой опасностью, и мне пришлось, как бы мне ни было тяжело, прибегнуть к угрозам и, наконец, даже к побоям. На какое-то время это образумило его. Но он был одной из тех натур, полных лицемерия, которые обманывали бога, людей и сами себя. Дряблая, трусливая, себялюбивая душонка!

Еще только в Галлифорде я возненавидел священника за его нытье и тупое упрямство. Его бесконечные невнятные монологи мешали мне сосредоточиться и доводили меня, и без того крайне возбужденного пленом, почти до сумасшествия. Он был неспособен принудить себя к чему-нибудь. Он мог плакать часами, и мне кажется, что этот баловень судьбы серьезно воображал, что его жалкие слезы могли чем-нибудь помочь.

— Будьте мужчиной, — сказал я. — Страх лишил вас разума. Что это за вера, которая пропадает при первом несчастии? Вспомните только, что делали с человечеством землетрясения, потопы, войны, вулканы! Почему же вы думаете, что бог должен был сделать исключение для Уэйбриджа?..

Лихорадка войны, которая должна была бы заморозить кровь в жилах, иссушить нервы и расстроить мозг, была ещё впереди.

заплатив биллионами жизней, человек купил право жить на Земле, и это право принадлежит ему вопреки всем пришельцам

Но самое странное - это держать снова в своей руке руку жены и вспоминать о том,как мы считали друг друга погибшими.

Он принадлежал к числу тех слабых и вялых, лишённых самолюбия, трусливых и в то же время хитрых созданий, которые не решаются, смотреть прямо в глаза ни Богу, ни людям, ни дале самим себе.

Разве может быть война между людьми и муравьями?

Я настоящий солдат и знаю, что смерть есть смерть. Только тот может спастись, кто рассуждает спокойно.

Я принимал это как совершившийся факт, который навсегда оставил о себе тяжёлое воспоминание - и только. Я считал себя тогда, как считаю и теперь, жертвой не зависящих от меня обстоятельств, которые постепенно привели меня к той развязке, к которой я неизбежно должен был прийти.

Мы слишком мало знаем. Мы еще многому должны научиться, прежде чем надеяться на удачу.

Разумом человек признает, что жизнь - это непрерывная борьба за существование, и на Марсе, очевидно, думают так же.

Тасманийцы, несмотря на свой человеческий облик, бяли стерты с лица планеты европейскими переселенцами в течение каких-то пятидесяти лет. Так отчего же мы решили, что можем иметь право роптать на то, чоо марсиане задумали вести такую же войну и против нас?

Будьте мужчиной, - сказал я. - Вы просто потеряли голову. Хороша вера, если она не может устоять перед несчастьем. Подумайте, сколько раз в истории человечества бывали землетрясения, потопы, войны и извержения вулканов. Почему бог должен был сделать исключение для Уэйбриджа?.. Ведь бог не страховой агент.

Наверное, я человек особого склада и мои ощущения не совсем обычны. Иногда я страдаю от странного чувства отчужденности от самого себя и от окружающего мира. Я как бы извне наблюдаю за всем, откуда-то издалека, вне времени, вне пространства, вне житейской борьбы с ее трагедиями.