Слепое Озеро

- Вселенная - это рассказ, объяснила Зеркальная Девочка.
Вселенная - это такой же рассказ, как и любой другой рассказ, сказала Зеркальная Девочка. Героиню этого рассказа зовут "сложность". Сложность родилась на самой первой странице, флуктуация в первичной симметрии. Подробности внутриутробного развития (синтез кварков, из конденсации в материю, рождение фотонов, появление водорода и гелия) не так важны, как общая схема: какая-то вещь превращается в две, две - во множество, а множество объединяется в принципиально непредсказуемые комбинации.
Как с ребенком, подумала Тесс; ей это в школе объяснили. Оплодотворенная клетка делится на две, потом - на четыре, на восемь... из клеток образуются сердце, легкие, мозг, человек. Это и есть "сложность"?
Да, ее существенная часть, сказала Зеркальная Девочка. Часть длинной, очень длинной цепочки рождений. В охлаждающейся и расширяющейся Вселенной образовались звезды; ядра древних звезд обогатили облака галактик кальцием, азотом, кислородом, металлами; новые звезды сконденсировали эти элементы в виде каменных планет; на планетах, подвергшихся бомбардировке льдом из аккреционных дисков звезд. появились океаны; возникла жизнь, и начался еще один рассказ: одиночные клетки объединялись в странные коллективы, появились многоклеточные создания, а следом - мыслящие существа, достаточно сложные, чтобы история Вселенной поместились внутри из кальцинированных черепов...

- В наших размышлениях о народе UMa47/Е отсутствует рассказ, история.
Жители UMa47/Е - не люди, но мы-то люди, а человек интерпретируют окружающий мир, описывая его в форме рассказа. То обстоятельство, что эти рассказы иногда бывают наивными, или выдают желаемое за действительное, или откровенно ошибаются, вряд ли способно отменить сам процесс. Наука, в конце концов, в самой своей сердцевине основана на рассказе. Антрополог, или даже целая армия антропологов, может внимательно изучать фрагменты костей, каталогизируя их согласно десятку или даже целой сотне тривиальных на вид критериев, но неявной конечной целью всей этой деятельности является рассказ - история того, как люди возникли из других форм жизни на нашей планете, история нашего происхождения и наших предков.
Возьмем другой пример - периодическую систему элементов. Она представляет собой каталог, список всех известных и возможных элементов, расположенных согласно определенному принципу. На первый взгляд это статическое знание, как раз того сорта, что и информация, которую мы собираем о Субъекте и его сородичах. Но даже периодическая таблица подразумевает рассказ. Они представляет собой заключительное утверждение в истории Вселенной, финал долгого рассказа о том, как после Большого взрыва появились водород и гелий, как в первых звездах сформировались тяжелые элементы, о взаимоотношениях электронов и атомных ядер, о ядрах и их распаде, о квантовом поведении субатомных частиц. Нам в этом рассказе тоже отводится место. Отчасти мы являемся предметом органической химии, и в этом, следует отметить, схожи с народом UMa47/Е.

- Я намеренно использовала провокационную формулировку - народ. С самого начала участники проектов в Кроссбэнке и Слепом Озере постарались полностью исключить антропоцентризм - тенденцию наделять иные виды человеческими характеристиками. Это широко распространенная ошибка, заставляющая нас называть детеныша пантеры "милый", а орла - "благородным", и ошибку эту люди делают едва ли не с тех пор, как слезли с деревьев. Однако сегодня мы живем в просвещенном веке, мы научились видеть и ценить все живое таким, каким оно является в действительности, а не таким, каким оно является в действительности, а не таким, каким нам хотелось бы. А вся долгая и убедительная история науки научила нас, среди прочего, внимательно наблюдать, прежде чем судить - и если уж мы судим, основывать суждения на увиденном, а не на том, во что нам хотелось бы верить.
Поэтому, говорим мы себе, предмет наших наблюдений с 47-й Большой Медведицы следует именовать "существами" или "организмами", но не "народом". Мы не должны ничего предполагать заранее. В аналитический дискуссии нет места нашим страхам и желаниям, нашим надеждам и мечтам, нашим лингвистическим предрассудкам, нашим постмодернистским теориям и нашему культурному багажу, полному воображаемых инопланетян. Персонажи кино пусть останутся на экране, а томик Герберта Уэллса - на полке в библиотеке. Если мы видим город, не следует называть его так даже чисто условно, поскольку термин "город" подразумевает Карфаген и Рим, Берлин и Лос-Анджелес, а все это есть продукт человеческой биологии, человеческого творчества и накопленного за несколько тысячелетий человеческого знания. Мы напоминаем себе, что город, который мы видим, возможно, вовсе и не город, и гораздо более близкой аналогией для него будет муравейник, гнездо термитов или коралловый риф.

- Я агностик. - Она склонила голову на бок. - допустим, на дворе 1944 год. Допустим, некий инопланетянин изучает Землю, и ему случилось выбрать в качестве субъекта концлагерь в Польше. Он наблюдает, как нацисты выдирают у мертвых евреев золотые зубы, и сам себя спрашивает: это экономический обмен, или звено в пищевой цепочке, или что? Он будет пытаться понять происходящее, но так никогда и не поймет. Никогда. Потому что некоторые вещи просто не имеют смысла. Ни хрена не имеют ни малейшего смысла.

- Сны и мечты пропитывают все наше существование. Наши предки научились бросать копье не в бегущего зверя, а в то место, где бегущий зверь окажется одновременно с летящим по воздуху с определенной скоростью копьем. Предки использовали для этого не математику - воображение! Иными словами, сон. Мы видим во сне будущее положение животного и бросаем копье. Мы видим во сне картины из прошлого и на их основании планируем и анализируем собственное будущее. Как эволюционная стратегия, наши сны оказались чрезвычайно успешны. Если рассматривать человечество как вид, мы увидели во сне выход из тупика животных инстинктов в огромный мир еще не испробованных моделей поведения.
И мы сделали это, на мой взгляд, настолько эффективно, что сумели позабыть фундаментальную истину - мы видим сны наяву. Мы перепутали сон и рассудок. Который есть и у шимпанзе. Однако шимпанзе не снятся идеологии, терроризм, мстительные боги, рабовладение, газовые камеры, прочие убийственные решения для призрачных проблем. На поверку сны чаще всего оказываются кошмарами.

- В отличие от предыдущего оратора я хотел бы напомнить вам, что мы сочиняем сказки - о, прошу прощения, "создаем рассказы", - о внеземной жизни на протяжении большей части истории человечества. Свидетельствует ли это о нашей гениальности или же о нашей бестолковости - вопрос интересный. Некогда Перси Лоуэлл именем науки убедил нас, что на Марсе имеются каналы и цивилизация. Наука двадцатого столетия это заблуждения опровергла, но его место немедленно заняло оптимистичное и, как оказалось, намеренно сфальсифицированное открытие следов бактерий в марсианском метеорите. Более тщательное изучение Марса показало, что жизни там нет и никогда не было. Широко обсуждавшиеся микробы, обитающие в океане теплой слизи под корой Европы, оказались столь же иллюзорными. Похоже, наше воображение нас опережает. Оно основано на интуиции, которой свойственно забегать вперед и видеть там то, что мы хотим увидеть. Мы вряд ли нуждаемся в очередных плодах воображения.

- Антропологи давно объяснили, что культура есть набор общих символов, а у нас и предмета наших исследований нет ничего общего. Давно сказано, что каждая культура объясняет лишь саму себя, а наши культуры так же мало смешиваются между собой, как вода и масло. Между нашим эпическим поведением и их отсутствуют точки пересечения.
Неудобство здесь в том, что приходится начинать с самого начала. Мы не можем, к примеру, говорить о чужой "архитектуре", поскольку сначала нам придется убрать из этого, казалось бы, совершенно невинного слова фундамент и каркас человеческих целей и человеческой эстетики, а без них само слово "архитектура" повиснет в воздухе, утратит структуру и целостность. Аналогичным образом мы не можем говорить о чужом "искусстве" или "труде", "отдыхе" или "науке". Список бесконечен, и все, что нам в результате остается - поведение как таковое. Которое следует изучить и каталогизировать во всех его мельчайших проявлениях.
Мы можем говорить, что Субъект перемещается туда-то, выполняет те или иные действия, делает это относительно медленно или относительно быстро, поворачивается налево или направо, ест что-то и то-то, - во всяком случае, если не возражать против слова "ест" как проявления ползучего антропоцентризма и не использовать взамен слова "употребляет в пищу". Означают они одно и то же, однако последнее лучше смотрится в отчетах: "Субъект употребил в пищу растительный материал". В действительности он съел растение - я это знаю, и вы знаете, но научный редактор никогда не пропустит такое в печать.

- Если я ничего не путаю... Кажется, это Гёте сказал, что природа любит иллюзии... "Природа любит иллюзии, а тех, кто пытается их развеять, она наказывает, словно жесточайший из тиранов". Мы уверенно рассуждаем о "разумных" видах, словно разум есть несложное, легко измеримое качество. Что, само собой, не так. Наше восприятие своего собственного разума пристрастно и основано на идиосинкразии. Мы противопоставляем себя прочим приматам, как если бы мы были рациональны, а они руководствовались исключительно животными импульсами. А ведь если взять, к примеру, самца шимпанзе, он практически полностью рационален: он добывает пищу, когда голоден - ест ее, когда устал - засыпает, совокупляется, когда для этого одновременно есть желание и возможность. Шимпанзе-философ вполне мог бы задаться вопросом, какой из наших видов в действительности движим рассудком.
Он мог бы спросить: "Что у нас, шимпанзе и людей, общего?" Разумеется, не то, что мы едим, пьем и испражняется - это делают все животные. Человек проявляют свою уникальность, когда производит сложные орудия труда, создает оперы, устраивает войны из-за идеологических разногласий или посылает роботов на Марс - на все это способны только люди. Мы воображаем себе будущее и обдумываем свое прошлое, личное или же коллективное. А шимпанзе? Способен ли шимпанзе анализировать события прошедшего дня или заглядывать в будущее, не являющееся прошлым? Ответ очевиден - да, он делает это во сне.
Крис бросил взгляд туда, где сидела Маргарит. Она была поражена не меньше всех остальных. Речь Рэя съехала на совершенно неожиданную колею, однако двигалась по ней весьма уверенно.

• Во сне. Когда шимпанзе спит. Во сне он не руководствуется рассудком, но видит сны, которые дают его рассудку пищу. Во сне шимпанзе воображает, что за кем-то гонится или сам убегает от погони, что он сыт или же голоден, что он боится или чувствует себя в безопасности. Ничего этого в действительности не происходит. Он бежит или страдает от голода в мире, который представляет собой лишь фрагментарную модель настоящего и существует только в его воображении. Как это по-человечески! Как это исчерпывающе по-человечески! Вы, люди, мог бы сказать шимпанзе-философ, -единственные гоминиды, которые спят наяву. Вы живете не в реальном мире, а в мире, который постоянно вам снится.