Цитаты из книги Keep the Aspidistra Flying

Ночь за ночью все то же – неуютное жилье, кровать без женщины, пыль, сигаретный пепел и листья фикуса. А вот-вот тридцать стукнет. Сознательно кладя себя на плаху, Гордон вытащил расползавшийся ворох черновиков и устремил на них взор, как скорбный философ на череп, символ бренности.

Полутемную гостиную сплошь заполняли пары облезлых престарелых джентльменов, обсуждавших симптомы своих болезней. Неторопливые беседы пещерных сталактитов со сталагмитами.

... хотелось в душе не помощи, а лишь спрятаться, уползти куда-то, утонуть.

Ну почему начало и конец у человека физически столь безобразны?

Какие тебе друзья, какое вообще общение, когда карман пуст?

Но если и придет кто-нибудь настоящий, как его разглядишь, затиснутого скопищем ерунды?

Деньги и культура! В такой стране, как Англия, «культурный мир» для бедняка не более доступен, чем Клуб кавалергардов.

Нищета вызывает ненависть, и тебя оскорбляют просто из удовольствия оскорбить безнаказанно.

– Ах, по идее замечательно! Но когда без работы, и есть служба, где его ждут, вправе ли он отказываться? – Что ж, отбросив все прагматические соображения и стойко держась принципа, – да, вправе. – Господи, принципы! Гордон, видно, забыл, что такие как мы не могут позволить себе принципы…

В книжных лавках отчетливо торжествует дарвинизм; жестокий естественный отбор предоставляет сочинениям ныне живущих место перед глазами, тогда как творения мёртвых, низвергнуты они либо вознесены, неуклонно вытесняются из поля зрения.

Разгоряченный Гордон шагал, упрямо повторяя: "Вот это жизнь? Это не жизнь! Трясина, тухлое болото с дохлыми головастиками! Так и вижу -- здесь все покойники, ходячие покойники".

Какая скотская ирония – мечтая стать поэтом, вытянуть-таки счастливый билетик в сочинении гимнов дезодоранту!

Кем-то неплохо сказано, что в нашем мире выживает только святой или мерзавец. Гордон Комсток не святой. Тогда, пожалуй, лучше он будет скромным мерзавцем, без претензий. Пришел туда, куда хотел, сдался своим же потаенным желаниям и успокоился.

Недельное жалованье автору текста повысили на десять шиллингов. Гордона прошиб настоящий ужас. Деньги в конце концов захапали его. Его несет в самую пакость, еще чуть-чуть – и он по уши влипнет в ароматный поросячий навоз.

Сейчас ему были противны книги вообще и более всего романы – жуть, брикеты вязкой недопеченной дряни.

Гордон перечел про себя все четыре строфы – вполне. И что это вчера казалось – пустое щелканье? Нет, все-таки поэт.

Из праха сотворено и в прах же обратится.

Погасив свет, он откинулся навзничь. Ну-с, проведем инвентаризацию. Что в наличии? Гордон Комсток, последний в роду Комстоков: тридцать лет, двадцать шесть зубов, денег нет, работы нет, позади лишь дурацкое позерство, впереди – жизнь с протянутой рукой. Имущество: хилое тельце да пара картонных чемоданов с изношенным тряпьем.

Что-то об этом Чизмене Гордон слышал – в мире книжной торговли все всех знают, но идти туда не хотелось. Ни туда, ни куда-нибудь еще, где надо служить, суетиться, вместо того чтоб тихо, сонно погружаться на дно.

С инстинктом, побуждающим шатать ноющий зуб, он вытащил увесистый кирпич – «Некоторые аспекты итальянского барокко», открыл, прочел абзац и, содрогнувшись от омерзения и зависти, пихнул книгу обратно.