Записки фотографа при рабовладельческом строе

Интересно они друг друга дополняют: в Герберте все приглушено – голос, манеры, красота, глаза одни ярки. С Францем рядом, подчас даже с молчащим, стоять сложно – жжет. Всё ослепительно слишком – красота, ум, память, воля, глаза только серы, как хирургический скальпель. Герберт отрешен, но с ним мягко, Франц улыбчив, а от ужаса цепенеешь.

Герберт к тебе обращается, чувствуешь себя человеком, которому очень хочется попасть «в круг», в избранные, очень надо тебе улыбнуть Герберта. Франц смотрит, не говорит даже, фотографии твои просматривает, ни тени эмоции на лице, а чувствуешь себя тлей. Так страшно делается
разочаровать, и уверен почему-то, что разочаруешь. Как можешь ты для него быть достаточно хорош? Никак. Точно разочаруешь.

Франц Вертфоллен

ФРАНЦ: У Кармы высоки планки, но на животном уровне. Она не думает, она делает. She has sex with her partner. Sometimes, when he’s impossibly good, she makes love. Ada rapes creatures. In style and grace. Мне, Оливия, нравятся девочки, согласные лишь на божество. Если ты не бог, то с Адой ты отсосешь, и не так – чуть-чуть, стряхнули, забыли – Адочка ломает людей. Крохотный людоед – уже это одно... ммм... challenge. Карма, что танцует для тебя, умопомрачительно просто танцует, подчеркивает – тебе только, потому что животно тебя хочет, чутьем каким-то угадывая, как собака хозяина, что – да, тебе только.Такая Карма – приятно. Другое совсем, с мачты спускаясь, ободранный весь, с невесомостью в позвоночнике, тельце чувствовать жадное до божественности твоей, до невесомости. И осознанно жадное, каждым выдохом говорящее – отныне тебе только и о тебе, потому что ты бог, ты тот, кто с щитом, а не на щите. Ада – сфинкс, и не тот – «Эдип, молодец, разгадал загадки, возьми конфетку, а я подумаю – тебя сейчас сожрать или до ужина по голове погладить», это сфинкс, голову наклонивший – «смилуйся, светило, безгранична воля твоя, только что мир наклонил,и меня – бери». Сфинкс котенком послушным в ладонь уткнувшийся. Это, Оливия, дело.

ОЛИВИЯ: И какова эротика гейш? Я слышала, очень на любителя.
ФРАНЦ: Потому что игра. У всякой игры свои правила. Они не раздеваются, не флиртуют, никаких заигрываний. Дорогая гейша будет вести с вами беседы о Басё, видах Эдо, Золотом Храме, почти на каждый ответ она будет кланяться, подливать чай, но скажи вы ей незначительный комплимент, в европейской привычке, она сожмется, потупится, десять раз поклонится, скажет, какая она на самом деле уродина, а вы так добры, а она... и не потому что смутилась,
застеснялась, как это воспринимают белые, наоборот, ты её злишь, и она говорит тебе: «Эй, отошел, не туда лапами лезешь». Твое душевное пространство – это твое душевное пространство, её – это её. Но в какой-то момент, подставляя закуску, она скажет «ах, как жарко», отодвинет слегка кимоно и покажет ключицу. У азиатов ноги не считаются красотой, девушка теоретически может оголять ляхи, как хочет, но декольте – стыд, позор. Плечи, грудь, даже шея, запястья считаются самыми сексуальными участками. А тут она вам, отрепетированным, невероятно изящным жестом целую ключицу засветила. И, казалось бы, знаете, я достаточно видел женских ключиц, но работает! Вся игра ведется без слов, крохотными жестами– то, как она наливает, бах – запястьем сверкнула, и всё невзначай – не будешь следить, не увидишь. И следишь, интересно тебе, что ещё произойдет. И нервное напряжение, приятное нервное напряжение растет, всё за фасадом бесед о Басё, «сокрытом в листве», Исэ-моногатари. Но, естественно, для такого интереса нужно, чтоб она оставалась для тебя «дымкой с горы Фудзи».

ФРАНЦ: От сестры осталась огромная кукла, когда мне было четыре, она была с меня. У нее было фантастическое лилово-зеленое платье и распрекрасные локоны. Я ходил на нее любоваться. Иногда мне нравилось до завтрака скрасть с кухни тарталетку или круассан и есть, смотря на нее, как на картину.

ОНА: Как вы её назвали?

ФРАНЦ: Никак. Ей не надо было имени. Она у меня такая была одна.

ОНА: А что потом?

ФРАНЦ: Я принес её в жертву Горгоне Медузе. В поместье, в лабиринте, в закрытом павильоне, есть бассейн со статуей Горгоны Медузы, она там непередаваемо красива. Особенно, когда вокруг нее расцветают такие огромные шары – белые и темно-фиолетовые. Я прочитал про ацтеков и понял – это судьба куклы. Чтоб не разбудить подозрений, я назначил церемонию на самый восход. Это было здорово – просыпаться, прокрадываться, тащить ее на плечах. В лабиринте меня отловил один из садовников. Очень мудрый был человек, он как-то сразу понял, что, если кукла испортится, родители могут слегка расстроиться, если не испортится, тогда сильно расстроюсь я. Он нашел соломоново решение: он предложил провести жертвоприношение вместе. Мы крайне торжественно на рассвете вошли в павильон, прошагали по гравию до фонтана, возложили куклу на бортик, сказали, что отныне она часть прекрасной змееволосой Медузы. И должны были запить все это священнодейство какао из его термоса, как кукла свалилась в фонтан. Судьба. То

есть, она сначала лежала, но лежа не хватало эпичности, я ее посадил, произнес речь, а она кувыркнулась. И застряла волосами в сливной решетке. Садовник ее вытащил, правда, фонтан все равно забился, но это меня уже не касалось. Я был счастлив.

ОНА: А кукла? Ее вернули домой?

ФРАНЦ: Вернули.

ОНА: И вы к ней больше не ходили?

ФРАНЦ: Зачем? Кто к призракам ходит?

ОНА: Бедная кукла. Ей наверняка было так грустно без вас.

ОЛИВИЯ: Да, я все больше к этому склоняюсь, но зачем обаятельнейшим австрийцам доводить всех до инфарктов ночами с Кармой?

ФРАНЦ: Как?! Фройляйн! Если б заурядный австриец на это не пошел, он бы не был уже австрийцем.

ОЛИВИЯ: У него было бы здоровое сердце.

ФРАНЦ: А кому оно нужно, такая дрянь? Псы! Псы одни, фройляйн, хотят жить вечно. А потом я… то есть, заурядный австриец и так на сердце не жалуется.

ОЛИВИЯ: Значит, вам всё это с Кармой понравилось?

ФРАНЦ: Вы так спрашиваете, что мне просто стыдно ответить «да».

Было волшебное ощущение капсулы времени,
временной петли,
где все мягко и славно, как плюш в борделе–
ничего ни с кем страшного уже никогда не случится.
Как кусочек мира над миром.
Олимп.
Но не где у богов своя жизнь и смешные, затхленькие трагедии. Олимп как средоточие всего, что под ним.
Как что-то, что сводит всё воедино, концентрирует в одну точку – коммунистов, куртизанок, бриллианты, Ленина, изумруды, шампанское, Шумер и Ирландию, Сахару, наследников старых германских корон, янки...
Нет больше времен,
расстояний.
И страха нет.
Есть мозаика мира,
как мозаика красоты.
Олимп, как дом бога.
Дом создателя звезд.
И хотелось бы разглядеть и прочувствовать больше в мальчике, пляшущем под тевтонское... Но каждый увидит лишь то, что сможет.
То, что доступно его уровню близорукости.
А так хотелось бы, надо так знать, какими глазами юный Вакх... или не Вакх смотрит на... мозаику,
собираемую в его честь.

ЯН: Да... и на меня еще люди, что гравий по путям разбрасывают, кричат, за дурака держат, мол, неправильно я разбрасываю и никак, понимаете ли, не научусь. А я на таких смотрел и думал – если б ты так же быстро научился делать трепанации черепа, как я гравий разбрасывать...
МАРИЯ: Правильные насыпи на путях – это очень важно. От этого зависит быстрота изнашивания путей, поездов, да и просто безопасность. А потом, умный человек со всем справится хорошо, нет?
ЯН: Конечно, но... у каждого свои таланты, кто в чем хорош...
МАРИЯ: Я не думаю, что для качественного разбрасывания гравия нужен какой-либо талант.