Fathers and Sons

Правду сказать, я неохотно знакомился с русскими за границей. Я их узнавал даже издали по их походке, покрою платья, а главное, по выражению их лица. Самодовольное и презрительное, часто повелительное оно вдруг сменялось выражением осторожности и робости… Человек внезапно настораживался весь, глаз беспокойно бегал… «Батюшки мои! Не соврал ли я, не смеются ли надо мною», – казалось, говорил этот уторопленный взгляд… Проходило мгновение – и снова восстанавливалось величие физиономии, изредка чередуюясь с тупым недоумением.

И те и другие считали его гордецом; и те и другие его уважали за его отличные, аристократические манеры, за слухи о его победах; за то, что он прекрасно одевался и всегда останавливалась в лучшем номере лучше гостиницы; за то, что он вообще хорошо обедал, а однажды даже пообедал с Веллингтоном у Людовика-Филиппа; за что что он всюду возил с собой настоящий серебряные несессер и походную ванну; за то что от него пахло какими-то необыкновенными, удивительно «благородными» духами; за то что он мастерские играл вист и всегда проигрывал; наконец, его уважали также за его безукоризненную честность. Дамы находили его очаровательным меланхоликом, но он не знал с дамами…

— Нигилист, — проговорил Николай Петрович. — Это от латинского nihil, ничего, сколько я могу судить;  стало быть, это слово означает человека, который…который ничего не признает?

— Скажи: который ничего не уважает, — подхватил Павел Петрович и снова принелся за масло. 

— Который ко всему относится с критической точки зрения, — заметил Аркадий.

…..

— Да. Прежде прежде были гегелисты, а теперь нигилисты. Посмотрим, как вы будете существовать в пустоте, безвоздушном пространстве; а теперь позвони-ка, пожалуйста, брат Николай Петрович, мне пора пить мой какао.