Цитаты из книги مذلون مهانون

Но тона, тона письма вы не знаете, а ведь в письме главное тон.

Дурак, сознавшийся, что он дурак, есть уже не дурак!

Тем временем ссора шла все дальше и дальше. Услужливые люди не дремали.

Она смотрела прямо перед собой, ничего не видя, как бы забывшись и держа руку Алеши в своей руке. Тот тихо доплакивал свое горе, изредка взглядывая на нее с боязливым любопытством.

Алеша и Катя – совершенная пара: оба дураки в последней степени.

Удивительно, что может сделать один луч солнца с душой человека!

Если сначала человек не понравился, то уж это почти признак, что он непременное понравится потом.

... скинь хомут, потом обеспечь себе целый год жизни и садись за любимую мысль, пиши великое произведение!

И хоть Катя, вероятно, очень часто журила Алешу и уже держала его в руках, но ему, очевидно, было с ней легче, чем с Наташей. Они были более пара друг другу, а это было главное.

— Боже, в какое положение вы сами себя ставите! И какие вы мнительные, как вы следите друг за другом! Да просто объясниться, ну и кончено. Вот через это-то положение он, может быть, и действительно соскучится.

— Которая же из нас выходила лучше? — спросила, улыбаясь, Наташа. — Иной раз ты, другой она. Но ты всегда лучше оставалась. Когда же я говорю с ней, я всегда чувствую, что сам лучше становлюсь, умнее, благороднее как-то. Но завтра, завтра всё решится!

Пеший конному не товарищ!

Она была совершенный ребенок, но какой-то странный, убежденный ребенок, с твердыми правилами и с страстной, врожденной любовью к добру и к справедливости. Если ее действительно можно было назвать еще ребенком, то она принадлежала к разряду задумывающихся детей, довольно многочисленному в наших семействах. Видно было, что она уже много рассуждала.

Для вас, щелкоперов, всякая очаровательна, только бы юбка болталась.

Ох, уж эти ссоры, эти процессы! Вы не поверите, как это нам теперь неприятно! И за что они ссорятся! Все мы так друг друга любим, а ссоримся! Помирились бы, да и дело с концом!

Свободной женщине оставалось только отправиться к себе, потащить домой свою свободу и начать думать о том, как этой свободой распорядиться.

И в глазах ее я прочел: "Мы бы могли навеки быть счастливы вместе!"

Скажи же мне, что я ошибаюсь. Разуверь меня, ободри меня...

Я заметил, что в тесной квартирке даже и мыслям тесно. я же, когда обдумывал свои будущие повести, всегда любил ходить взад и вперёд по комнате. Кстати: мне всегда приятнее было обдумывать мои сочинения и мечтать, как они у меня напишутся, чем в самом деле писать их, и, право, это было не от лености. От чего же?

Мне показалось, что она сама нарочно растравляет свою рану, чувствуя в этом какую-то потребность, - потребность отчаяния, страданий... И так часто бывает это с сердцем, много потерявшим!