Тайная жизнь

! Философия! Почему я опять проваливаюсь в эту бездонную кроличью нору. Вроде бы я уже давно отдал ей все свои долги, даже  документ имеется. Но даже сейчас между Эйнштейном, Пикассо и Гегелем, ни на секунду не задумавшись выбираю  der absolute Geist. Сниться мне полемика Маркса и Штирнера, Батай и тусовки с ныне опальным современным "осмыслятором" реальности Моргенштерном. Почему стоит только мне подумать, надо бы посмотреть  что там нового перевели у Киньяра, и уже с первыми минутами нового дня мне выпадает задание прочесть его книгу. А поскольку "Ненависть к музыке" все еще не доступна, не остается ничего другого как  продолжить любить музыку  и начать вести тайную жизнь философа. Жизнь эта оказалась чрезвычайно не простой, ведь если  в классическом царстве  Аида я чувствовал себя как дома, ведь знаете  я и сам своего рода специалист по смерти, бытию, свободе и котикам, то вот франкофонная иррациональная жизнь структуралиста далась мне очень нелегко. Однозначно в жизни этой любовь в неисчислимое количество раз преобладает над мудростью и проводить ее гораздо лучше на фоне лазурного берега или океана, ну а  пока за окном минус двадцать и метет метель приходиться обходиться малым читая о тайной жизни Паскаля Киньяра.
Так что же  это такое тайная жизнь Паскаля Киньяра ?    Роман о любви ?  Сборник афоризмов в духе Чорана? Запечатленный на бумаге поток сознания? Рефлексия? Медитация? Или? Или.....
Сначала это хроника воспоминаний о былой любви, которым так мучительно приятно придаваться ранней осенью среди костров рябин. Любовь и музыка. Прошлое и настоящее. Реальность и вымысел. Все переплетено. Наверное так и работает память. Ранняя осень, призрачная грань между холодом и теплом. Бесконечный круговорот встреч и расставаний. Поэтики одиночества.  Эстетика пустых пространств. Конец сезона   прошлым летом в Мариенбаде. Это безумно напоминает Кундеру, ведь всем нам иногда бывает невыносимо легко и каждый хоть раз танцевал вальс на прощание. История одного адюльтера. Обыкновенная история. Преподавательница музыки и влюбленный ученик. Венера в мехах и без. Любовное настроение коротких встреч. Легкое дыхание музыки. Казалось бы  навсегда забытая мелодия. Молчание. Тишина.  Идеальная музыка. Любовь.
Классический поздний Киньяр  сплетающий мысли совершенно парадоксальным и  непредсказуемым образом. Никогда не знаешь чего в этом больше поэзии, гениальности прозрения, философии или безумия. Это как смотреть в разбитое зеркало и видеть в каждом осколке целые миры, без всякой надежды на цельное изображение. Слова, слова, слова. Кто же не любит слова? Умные слова. Красивые слова. Слова превращенные  в предложения будто то бы совершенно хаотичном порядке.  Абстракция, случай, парадокс, шизофазия, графомания. Сонатина хаоса. Попробуй уловить давно забытую мелодию.  Молчание. Тишина.  Идеальная музыка. Любовь.
Афоризмы для никого.  Мост между тайной  жизнью и ладьей Харона. Психотерапия путем выговаривания. Только зачем на этом сеансе нужен я. Препарирование философии любви. Деконструкция  концепта телесности. Типичная поструктуралистская неведома зверушка тщетно стремящаяся объять необъятное дав новый взгляд на повседневность. Постмодернистский фарш из религиозных текстов, жизни двенадцати цезарей, медиевистики и  семиотики.  Еще  одна история о сексе и страхе, античности и христианстве, стыде и морали, телесности и любви.
Мне просто не дано это понять. Я не понимаю этого на каком то онтологическом уровне. Я просто не могу подобрать ни одного ключа к логике этого текста. Это даже не столько сложно, сколько мистично, таинственно,   тайно Наверное тайная жизнь, на то и тайна, что до конца она понятна только проживавшему эту жизнь . Я же  чувствую себя здесь  только чужаком плывущем против течения этого бурного потока сознания в оглушающей тишине. Идеальная музыка.
Любовь и смерть. Заговор против страха смерти. Поиски логики танатоса через эрос. Невнятные звуки, шепоты, крики, слова, буквы, предложения, абзацы, тексты, речи, философия, лирика, проза, взгляд обращённый туда за грань вечной тьмы, в надежде на ответ, но вместо ответа молчание, тишина, идеальная музыка.
Все любовь.

Пафос – это преимущественно удел возраста, в котором гормоны, словно упившиеся пейзане на свадьбе, пляшут в крови свой переполненный сумасбродством танец. Когда Паскаль Киньяр писал эту книгу, то он определенно уже вступил в пору зрелости, но по части патетики может дать фору даже одержимому романтизмом юнцу.

Его метания впечатляют и завораживают. Киньяр упоенно цепляет слово за слово, восторженно складывает предложения в абзацы, добавляет до кучи ассоциаций, пока не наберет с полпуда околичностей. Потом с азартом бежит на периферию контекста, хватает что придется и тоже швыряет в растущую груду мыслей. Держу пари, это – недооцененное искусство… Искусство презреть релевантность и копать от забора и до обеда. Пардон муа, но роман местами сильно напоминает частушки, оглашающие окрестности сел и сражающие наповал своей бессвязностью.

На лугу пасутся кони,
А я еду в Лангедок.
У меня в телеге брюква,
А в кармане три экю.

Похоже, дело тут в том, что французы действительно не на шутку привязаны к деревне. Они отрываются от нее, чтобы косяком тянуться в города, писать книги и становиться лауреатами. Но провинция не отпускает, ускользая из-под гнета навязанного городом лоска и требуя возвращения к истокам в исторгаемых работниками пера текстах.

Вообще-то, это как будто книга о любви. Но автор мечется от темы к теме, постоянно подменяет понятия и радостно жонглирует словами – любовь, страсть, похоть, секс, совокупление, коитус, соитие, вожделение, сладострастие, возбуждение, желание, влечение, привязанность. Он утомительно долго манипулирует ими, доводя читателя до дезориентации. А еще привлекает к представлению японцев, китайцев, эскимосов, индусов, халдеев, греков, римлян, и те тоже всей толпой начинают галдеть, тараторить, сокрушаться, клясться, мочиться, кормить младенцев, заламывать руки, совокупляться, самоубиваться и отрезать пенисы. Эта группа поддержки достает до печенок своей настойчивостью, которой позавидовали бы даже цыгане с ярмарки, и невнятностью посылов.

А вот и объяснение. Обескураженный автор абсолютно не усматривает смысла в предмете своих изысканий и ничего не может сказать по сути, несмотря на фонтанирующую многословность. Погрязнув в отчаянии от невозможности постичь сущность предмета, он решил напустить туману – нарыл преданий и казусов, надергал цитат из первоисточников, приобщил к делу символику, ворох противоречий и софизмов, приправил пассионарностью, а потом вывалил все на голову ничего не подозревающего читателя. Рассуждения то снуют от лирики к мифологии, то делают прыжок в сторону живописи, так что подчас кажется, что Киньяр вот-вот перейдет к столоверчению и фокусам. При этом логика порой отсутствует полностью, и морали у басни нет.

Временами пассажи своей бессмысленностью и высокопарностью затмевают даже выдержки из романов для домохозяек. Но бульварщины бояться – в писатели не ходить.

Один лишь момент был преисполнен щемящей душу искренности. Когда автор делится переживаниями и соображениями по поводу своей первой любви. Заливаясь петухом о достоинствах обожаемой им Неми (губки-зубки-глазки-щечки-грудь), он тем не менее делает акцент на своих ощущениях и на своих чувствах. «Любят лишь однажды»? Определенно! Причем с такой симптоматикой и такой самоотдачей протекает исключительно любовь к себе. Промелькнувшее поначалу впечатление, что автора надо срочно спасать от прогрессирующего нарциссизма, быстро сменяется пониманием – пациент лечению не подлежит.

Как следствие сосредоточенности автора на себе и только на себе, в главах романа там и сям дивно разбросаны признаки сексизма, с которым писатель основательно сроднился.

Эта позиция негодующего потребителя вызывает прежде всего разочарование – опять читателю подсовывается ложь под соусом из велеречивостей. Хотя что там… Всего лишь еще один артист, фальшиво спевший про любовь. Курам на смех.

Я не пытаюсь оправдываться, утверждать, доказывать, сокрушаться, что Киньяр не для всех ( впрочем, не бывает таких авторов, не бывает, у каждого свой и каждый понимает по- своему ) Киньяр - абсолютной мой писатель. На все сто процентов. Нравится все – рваность текста, летучие мысли, жгучий домысел и неправильная (а кто это знает!) правда.

Нравится. Вообще-то, каждое его произведение превращается в цитатник. Умный, ироничный, дробный, вызывающий, неусмиренный, без дрессировки.
Киньяр, как и его кумиры – Монтель, Руссо, Стендаль - смешивает размышления, жизнь, вымысел, знание, как будто бы речь идет о едином организме.

А все началось с необыкновенной любви (а бывает ли любовь обыкновенной?) и закончилось…
Неми Сатлер вымышленное имя, эту женщину он любил и, которой больше нет на свете. Вот как это – нет на свете? НЕТ. Он помнит все ее образы, чувствует ее запахи, видит движения, мимика - все живо, все кружится вокруг него, до них можно дотронуться, вдохнуть, потрогать, а их хозяйки, нет. Но он же чувствует ее присутствие. Она не покинула его.
Какая радость наблюдать за ее глазами. А голос… Голос Неми покорял. То время, в котором жила любовь, было другим миром. Он жил в другом мире.

Наша любовь длилась всего три месяца и шесть дней.

Наша любовь длилась ровно девяносто шесть дней…….
Наша любовь длилась ровно девяносто шесть дней…
Наша любовь длилась ровно девяносто шесть дней….

Непередаваемые ощущения,- такие острые, больно ранящие. Одновременно возвышающие и бросающие навзничь….

С места в карьер - мне книга не понравилась! Я уже многажды пожалела, что отложила объемного и сложного на язык Набокова ради быстрого чтения Киньяра. Уж лучше сложно, но с удовольствием. Увы, возвращаться к любимому автору было поздновато.

Часто, читая это, кхм, произведение, я вспоминала «Эвмесвиль» Юнгера, и проводила параллели.

Уж насколько был сложен стиль Юнгера с его глубоким смыслом и многоэтажными рассуждениями - но я чувствовала, что он умен, что герой его романа идет в своих мыслях и записях к какой-то цели, что я расту вместе с ним по ходу чтения. А при чтении Киньяра ровно наоборот... Ощущение, что автор беспросветно туп, несмотря на множество его отсылок к мифологии, литературе, латыни, иным наукам, - беспросветно туп.

Я словно наткнулась на чей-то блокнот для заметок, текст которого понятен лишь самому автору, запутанный неким шифром, дабы оградить свои излияния от чужих глаз. Писатель играет словами, перекидывая их из руки в руку, переливая из пустого в порожнее сосуда в сосуд, пробует разные смыслы, смакует их на языке, в руке, на ощупь, взгляд. Но! Смысл...? Где смысл подобных игр?

Совершенно не для меня такие игры.

Никогда не надо поддаваться на аннотации, которые, в настоящее время особенно, являются завлекаловками, маркетинговыми уловками, обращенными к слабым сторонам потенциального читателя. В этом случае я как раз поддался на такую уловку, так как с автором был незнаком, в аннотация звучала обещающе. Книгу, жанр которой определить не берусь, так как в ней намешано всего понемногу, я дочитал до конца, хотя далось это с трудом, несмотря на обилие умных мыслей и определений, которые хотелось надергать на цитаты. Не сделал это потому, что цитат у книги уже много, повторяться не хотелось, а время проверять есть ли уже такая, не хотелось. В общем, к книге отношусь нейтрально, кто-то может найти в ней много полезного для себя, особенно молодые люди. Вспе-таки она больше похожа на этакое сумбурное эссе с интересными мыслями.

Из серии «Азбука-Премиум» нужно было читать только эту книгу Киньяра, а не мучить себя потугами беллетристов. В этом романе-эссе французский автор демонстрирует свои лучшие свойства: парадоксальность, афористичность, острый стиль, историческую глубину и страстную увлеченность предметом.
После нелегкой недели провести воскресенье с «Тайной жизнью» - истинная радость и удовольствие. Ценность этого в его НЕутилитарности. Конечно, у Киньяра есть немало ценных советов, скажем, по обучению музыке, но если ты ей не учишься, то читать подобное просто чистое наслаждение.
Ну, и «витринный эффект», конечно. В книге есть и обращение к прото-формам, прафеноменам западной культуры, и опасная сладость декаданса. Некоторые европейцы после войны еще знали, как ПОЖИТЬ, как взять от жизни побольше, причем сделать это без вульгарного материализма массы. Масса – везде масса, хотя западная, конечно, кормилась несравненно сытнее. Но можно радоваться многообразию жизни и, не будучи очень богатым (хотя, обеспеченность, конечно, требуется), благодаря не переизбытку денег, а через многообразие культуры. И, правда в том, что для человеческой жизни хорошо подходит Средиземноморье, но никак не наши ледяные пустыни (во всех смыслах!). Что поделаешь!
Ну, и сравниваешь. При упоминании сочетания «роман-эссе» вспоминается оклеветанная «Память» В.Чивилихина. Автор там пытался войти в космос нашей исторической трагедии после нашествия монстров-монголов. Киньяр же открывает космос любви, Женщины. Женщин немного, больше всего он пишет о любви лирического героя к несравненной учительнице музыки, но сюжеты здесь неисчерпаемы. Лучшие страницы «Тайной жизни» заставляют вспомнить другое киньяровское эссе «Секс и страх», также написанное с несравненным мастерством.
Текст целиком хочется взять в качестве одной большой цитаты.

«Язык любит противоречить».
Паскаль Киньяр
Тезис I: Киньяр любит противоречить.
Он уверенно жонглирует терминами, на наш первый, поверхностный взгляд, довольно схожими, как то: влечение, страсть, восторженность, завороженность, вожделение, любовь — и ещё с десяток определений, раз от раза подменяемых одно другим. Если отдаться на волю автора, с головой погрузившись в омут текста — проскочить легко, однако при малейших попытках следить за его рассуждениями, неувязки не заставляют себя ждать. Тут он говорит, что рождение — это первая смерть, там — что лучшее в жизни — только рождение и рассвет. Здесь он противопоставляет влечение страсти, подкрепляя это этимологически — мученическими страстями Христовыми; что страсть есть любовь, что обе бескорыстны, там он говорит, что вожделение мучительно, ибо не способно удовлетворить любовь. В сущности, разницы нет, если даже в количестве возможных любвей он непостоянен: «Любят лишь однажды. И в тот единственный раз, когда любят, не знают об этом, поскольку это впервые», — говорит он, и уже через несколько страниц заявляет: «Увлечься чем-то новым, любить, учиться — это одно и то же». Очевидно же, что если увлекаешься новым, значит, увлекался и старым. И нет, это не всё. В другом месте читаем: «Первая любовь никогда не бывает первой». Да полно ли! И однако, «Какая мучительная боль — опять чувствовать себя влюблённым, несмотря на возраст, опыт, знания, память, скорбь». Первый, кстати, показатель возраста.

Тезис II: Киньяр считает любовь антиобщественной, противопоставленной браку, основываясь на неизменных пунктах старинных сказок (эвфемизм, позволивший ему умолчать о конкретных источниках): непостижимой общности, внезапной страсти и добровольной смерти или убийстве. Похоже, первый же пункт в совершенстве нокаутирует его логику: как иначе можно объяснить развёрнутую на трёхстах страницах погоню за доказательством того, что влюблённые мыслят себя идентичными, но будучи разного пола, не могут заменить друг друга, и из-за полового диморфизма рано или поздно (скорее рано — утверждает Киньяр) наступает разочарование. Я не шучу, не верите — почитайте.

«Я бы хотел сделать своей специальностью поиски в темноте».
Паскаль Киньяр
Трудно поверить, что человек, почти шагнувший в 21 век, может на полном серьезе говорить о том, что «просто в вашей памяти не сохранилось воспоминание о самом первом слиянии тел» — это о зачатии, да, о нашем, которое мы не можем помнить, ибо зачатки спинного и головного мозга образуются у зародыша лишь на 20-ый день после зачатия. Трудно поверить, что наш с вами современник настолько темен, что всерьез говорит о влиянии созвездий на приход весны. Впрочем, чего же и ждать от человека, любимой игрой которого в детстве было забраться в незнакомый дом наощупь чтобы пописать.
И содержащийся в его блужданиях впотьмах намек на генетику он не воспринимает как таковой, хотя и подходит вплотную: «Истинный смысл партитуры, или инструмента, или наделённого половыми признаками тела — это будущий текст. Текст содержит виртуально больше, чем толкование, которым он снабжён.
Самые древние из людей были правы.
Это сила.
Что-то передаётся».

«Любовь и смерть всегда вдвоем».
Алексей Кочетков
Тезис III: обилие рассуждений о смерти у Киньяра связано с приближением смерти. Смотрим дату рождения, смотрим дату написания — первый роман измышлен этим светилом французской прозы в 50 лет — впору стремиться соединить близкое с далёким (см. выше третий пункт старинных сказок). Аргумент I: Киньяр считает старость скукой, вошедшей во вкус. Удобно, говоря о смерти, эксплуатировать музыку. Аргумент II: Играть при всех, размышляет Киньяр о музыке — значит идти на возможную смерть. У Моцарта, по словам Казиника, смерть стоит за каждым тактом. В точности как у Казиника, логические связи повествования Киньяра совершают немыслимые пируэты, зависают в кульбитах, делают сальто, и во всем этом беспорядочном строении, пронумерованных и непронумерованных тезисах, следствиях, свойствах, аргументах, применяемых неясно к чему, вытекаемых неясно откуда, без начала и конца — разобраться можно разве что лишь со стопариком. Следствие I: В этом нагромождении, заслоняющем для него очевидности, он ходит вокруг да около, чтобы спустя пару сотен страниц прийти к ним путём «философского» рассуждения. Кстати о философии, от которой, как это красноречиво заявлено в его биографии, Киньяр отошел после 1968 года.

«А из остатков печени школьного учителя он сделал специальную колбаску, которая могла вызывать оргазм у неживой материи».
Два капитана 2
«Мне хочется написать «Проповедь о никакой родине», которая заставит рыдать мёртвых», — гласит одно из бесчисленных Киньяровых следствий. Аргументом, в данном случае, не допускающим возражений, служит утверждение о вечном кочевом стремлении всего живого. Следствие I: Живущий на сломе нынешнего и минувшего веков литератор слыхом не слыхивал ни о каких, хотя бы, климатических поясах, препятствующих распространению видов менее толстокожих, нежели человек.

«Однако есть люди, которые любят себя с такой нежностью, удивляются своему гению с таким восторгом, думают о своем благосостоянии с таким умилением, о своих неудовольствиях с таким состраданием, что в них и эгоизм имеет смешную сторону энтузиазма и чувствительности».
Александр Пушкин
Тезис IV: Если речь, как это громко заявлено в аннотации (кто их только пишет, хотела бы я знать), идёт о сути любви, неизбежно должен присутствовать и объект, на который эта любовь направлена.
Из пуленепробиваемых, туманных толщ размышлений можно вычленить несколько небольших описаний Неми, его первой возлюбленной. О чем он в них говорит? О ее полуханжеском требовании молчать между собой, не раскрывая тайну.
Далее, он перечисляет блюда, на которые та накидывается с горящими глазами и щеками. Да, перед нами список блюд, все по порядку: от дорожки грибного соуса, чёрного кальмара, паштета из печени бекаса, серого зубчатого петушиного гребешка, белоснежного налимьего мяса, ободранной при помощи ножа заячьей косточки, до кофе, остатков фруктового пюре, заварного крема, бокала «Кот-де-Нюи», обсасываемой косточки угря — и обязательным пунктом повара, у которого можно выведать рецепт. Что он пишет в заключение описания блюд? «Вот я и нарисовал ее портрет». Вы видели Неми? Где же она, кто она и что? Следствие I: нам практически ничего невозможно узнать о Неми.
Тезис V: нам, да и самому персонажу-повествователю, практически ничего не нужно знать о Неми, ведь рассуждение не о ней, а о любви. Аргумент I: по мнению автора, любовь возникает внезапно, подобно раскату грома, с первого взгляда, а значит, нет нужды искать ее причины или свойства в характере возлюбленного. Объектом размышлений Киньяра является любовь, а Неми является объектом любви. Следствие I: Неми не является объектом вообще, поскольку любовь, как это ни кощунственно заявлять, неодушевленна, а значит, не может познавать Неми. Следствие II: повествователь не любит женщин, он любит себя и свои рассуждения о них, избегая уточнений. Можно привести банальный пример подобного умолчания – когда человек говорит «люблю цветы», вместо более точного «люблю рвать цветы», то есть, уничтожать их.

«Писать означает также не говорить. То есть молчать. Беззвучно выть».
Энрике Вила-Матас
Подобно этому исследователю синдрома бартлби, Киньяр всерьёз интересуется случаями добровольного профессионального самоубийства (одна из немногих прямо и точно охарактеризованных автором вещей в произведении). Он приводит слова Расина, тоже отказавшегося писать, но, будто бы сознаёт, что недостаток этого случая в его конкретике и наличии причины, в его устарелости, внезапно нравы и веяния, имевшие место до 20 века, не подходят ему в качестве аргументов: древние умели выходить из ситуации какой-либо отговоркой. Для мятущегося и мечущегося неспокойного 20 века Киньяр делает следующее обобщение:
«Внезапно они отрекаются.
Причины понять невозможно. (Это уже потом они запивают, употребляют наркотики, замыкаются, впадают в отчаяние, убивают себя. Словно пытаются этим необузданным поведением объяснить поступок, который явно предшествовал своей причине.)»
Фатализм итогов бесед с такими людьми одинаков у обоих. Сравним у Киньяра: «Двое из них покорно признали, что сами не знают, почему так вышло. Они были в депрессии. Говорили, что им страшно и что они больше не могут», — и у Вила-Матаса: «…на публике он всегда закрывал лицо левой рукой – нервной рукой с длинными пальцами пианиста, – словно ему было больно являть свое лицо в мире живых. На протяжении сорока пяти лет, в тех редких случаях, когда он выходил на люди, ему неизменно задавали один и тот же вопрос <…> и всегда, на протяжении почти полувека, поэт, закрывая лицо левой рукой, давал один и тот же <…> ответ:
– Я не в настроении».
Конечно, спектр поисков последнего ограничен явлением бартлби в литературе (то есть, среди пишущих, а вернее, некогда писавших), однако случаи профессионального самоубийства в других профессиональных областях прекрасно дополняют его «повесть о бартлби», и он хотя и вскользь, но упоминает о живописцах и музыкантах. Тезис: Киньяр и Вила-Матас имеют сходный образ мышления.
Аргумент I: Первый роман Киньяра — о любви, первый роман Вила-Матаса — о невозможности любви. Аргумент II: Оба кричат о молчании.

Однако Киньяр, полагая, что Расин, ссылаясь на критику, говорит о смертельном поединке, использует его слова и в качестве аргумента. Тезис I: Употреби он слова Шамфора, среди причин отказа писать называвшего эту: «Потому что не желаю уподобиться литераторам, которые похожи на ослов и которые, как ослы, толпятся и дерутся у пустой кормушки» — он был бы более близок к поединку на смерть. Что правда, то правда: смертельное манит. В одноименном рассказе у Пильняка девочка всю свою жизнь, проходя по мосту, заглядывается на водоворот реки внизу, об исходе догадаться легко уже по названию: смертельное манит. Должно быть поэтому и Киньяр, завороженный не сексом, но смертью, заглядывается на изображенный за 800 лет до н.э. на крышке саркофага в музее Пестума к югу от Амальфитанской бухты образ ныряльщика с сомкнутыми впереди себя ладонями, окунувшегося в волны (почти что «изображения высохших обряженных мертвых тел епископов и кардиналов из Коридора Священников катакомб капуцинов в Палермо на обложке блокнота») — естественно, в трактовке Киньяра, в смерть.
Соотнося разные концы произведения (чего не удосуживается сделать автор), приведу здесь же близкую его мысль о том, что речь, диалог — это война. Как решаются споры? Правильно, дракой или дискуссией. Аргумент I: Дискуссия, и даже обращённая в одну сторону речь, способны к совершению зла едва ли не большего, чем простая потасовка.
Аргумент II:

В умопомрачительных пируэтах доказательств без конца и края, Киньяр приводит довольно сомнительные аргументы. Больных афазией не обмануть, говорит он — и не поспоришь. Но всё это притягивается к тому же: к по возможности бесконечной минуте молчания. Тезис: Киньяр восстаёт против бога. Аргумент I: Вначале было слово. У Киньяра все слова обречены на непроизношение. Аргумент II: По мнению Киньяра «Прежде всего Мазаччо написал разрушенное небо».

«Кому познание не приносит радости, тому бесполезно учиться».
Паскаль Киньяр
Что ж, самым познавательным в этой книге, оказались факты, зачастую довольно жутковатые. Так, image, картинка, образ, восходит к imago – голове покойного, высушенной и насаженной на палку древними римлянами. Расхождения во французском и латыни не раз играют ему на руку: вот и желание стало катастрофой (désastre — desastroso). Не довольствуясь столь малым количеством источников, Киньяр прибегает за помощью к греческим корням, японскому этикету, скандинавским, индийским и даже эскимосским сказаниям — ручаюсь, что безымянная красавица, поглотившая своей вагиной Нукарпятекака, гораздо древнее и ближе к Билкис из «Американских богов» Геймана, нежели царица Савская и вавилонская богиня Иштар, с которыми все её соотносят. Не знаю, насколько можно верить Киньяру (по-моему, рассказчик, несмотря на всю его блистательность в аннотации, очень ненадежен), однако и тот полагает, что эскимосская легенда о женщине с табуированным именем восходит — барабанный бой, делайте ваши ставки, господа, ставки окончены — к эпохе палеолита.
Но увы и ах, все эти любопытные иностранные корни, как и момент зачатия, в памяти не отложатся, что бы ни думал по этому поводу глубокоуважаемый месье автор.

Следствие XVIII: Помимо всего, такое злоупотребление источниками чревато — и в очередном порыве жадности, алкающей загрести себе побольше источников, призывы автора выливаются в истерику. Это — знаменательный момент книги, единственное, что не растянуто на ближайшие сотни страниц, что больше не встретится ни к началу, ни к концу. «Вспомним романы, мифы, фильмы, — обобщает Киньяр, ровняя все на одну полку, — Главное, не рассказывайте мне, чем закончится! Молчите! Я не хочу знать, правда это или нет. НЕ РАССКАЗЫВАЙТЕ МНЕ КОНЕЦ!» Странно, что при такой обширной библиографии, разбросанной на протяжении сотен и тысяч лет до момента издания книги, автор не стал приводить источники из будущего. Отвлекаясь от цинизма, могу добавить лишь то, что над книжкой насмеялась вдосталь, поэтому твёрдая ей от меня пятёрка.

Трёхбалльная система это что-то новое для меня, не менее дивное, чем «роман» Киньяра, поэтому даже не знаю, как оценить рецензию… Рискну предположить двойку?

Ну... авторская книжка. )) Не будучи литературоведом, я не улавливаю, где тут роман (о котором упоминалось в аннотации). То, что "между" - это без вопросов. ))) ("в пространстве между романом, эссе и медитацией")
Здесь просто размышления и рассуждения автора. По тому же принципу, что "Ладья Харона", только там было на тему смерти, а здесь любви и секса. Или даже шире. Как я вроде уловила - автор противопоставляет общественное, явное, которое определяется речью, языком, и все остальное, что без слов, без речи... воздействует... Музыка, например.
Временами выходит остро и пронзительно. Временами я, честно говоря, не в силах воспринять авторские аналогии, построения и логические связи. Но в любом случае, интересно. ))

Я начинала читать Киньяра, честно сказать, рассчитывая на тонкое интеллектуальное чисто французское откровение о сексе. Да! Так почему-то мне читалось во всех аннотациях... Это была моя первая книга автора)

"Книга Киньяра "Тайная жизнь" - это своеобразная сексуальная антропология, сотворенная мастером в волшебном пространстве между романом, эссе и медитацией." 

А вы бы что подумали? 
Я была готова к чему-то подобному. Но вопрос, зачем люди пишут такие предисловия, чтоб заранее загнать нас в ловушку собственной ошибочной предопределенности? 
Начало меня увлекло. Там был сюжет. Юношеское воспоминание автора об учительнице музыки. Я так понимаю, что сила ее преподавательского таланта не ограничивалась лишь игрой на рояле; и правилом, о том, что прежде, чем приступать к исполнения сонаты, нужно замолчать и внутренне почувствовать ее (сонату) всем телом, изнутри, а уж потом играть. 

"-Это все вы!-крикнул я Неми. - Все из-за вас! Это вы убили нашу любовь, превратив ее в тайну. Скрыв ее от всех. Будто это была не любовь, в грязь!" 

Собственно вот на этом и заканчивается органичный текст, который было легко читать. Далее пошла эссеистика, "записки на манжетах", ("непереводимая игра слов"), измышления автора на тему: тишина, молчание, темнота, любовь - все оказывается взаимосвязанно и взаимодополняет друг друга. Параллельно идут описания (скупые) некоторых древних мифов (порой очень любопытные!) в угоду авторской точке зрения, и странный лингвистический анализ некоторых латинских и греческих слов, которые автор предпочитает писать в оригинале, а я -неспособная к лингвистике, постоянно на них спотыкаться. 
"Завароженность", "запечатление"... и т.д.
Мысль автора о том, что речь все разрушает, а нагота (истинная) только в темноте - можно уложить в русскую пословицу о "молчании - золоте", правда, про любовь в ней ни пол слова. Как раз про молчание мне все понятно, и даже близко. 

Вообщем одурманенная (одураченная) "потоками сознания" автора из книги, которую можно открывать на любой странице, читать ровно абзац и потом долго пытаться его сперва почувствовать, а уж потом понять, и даже не мечтая "отнестись" к нему, потому как на этом этапе мозг просит шоколада:) 
Внезапно, раздумывая над тем, не издевается ли автор над читателем, я четко читаю его откровение о том, что он всегда хотел написать книгу, в которой бы он делился своими впечатлениями от прочитанного и увиденного, и понимаю, что вот это оно и есть! Он это уже делает с нами - уже делится своими впечатлениями и рассуждениями, и не следует мне пытаться все прочитанное пытаться уложить в какую-то единую систему, может ее и нет? 
Во всяком случае, мне не удается понять ее с первого раза. Где бы мне найти человека (подозреваю, что это должен быть мужчина, я верю в то, что мужчины лучше видят системные признаки) и поговорить с ним? Как бы я слушала! 
А может это все старческий бред? (догадка). 

На обратной стороне книги... 

"Тайная жизнь" Паскаля Киньяра требует от читателя отложить все и погрузиться в чтение, потому что этот роман глубоко меняет вас, адресуясь к вашей душе. Этот текст очевидно долго вынашивался автором, это острая, излучающая свет и в то же время печальная книга - лучшая из созданного великим писателем". 
Мартин Брода"