
Лубочная пастораль
Глава третья. Ночь. В избе Бах пишет письмо умершей жене. Чернила — кровь барана, заколотого в полнолуние. Бумага — кожа, содранная с партийного учебника. Вдруг стук в дверь. Входят трое: женщина в кожаном фартуке, мальчик с лицом старика и козёл на задних копытах. «Проверка, — говорит козёл, доставая протокол. — Ваш урок литературы признан идеологически двусмысленным. Швайне». Бах молча протягивает им банку мёда. Козёл ест, блеет, превращается в комсомольца с рожками под пилоткой. Уходят. Рассвет. В классе — лужа крови и клочья шерсти. Дети на утро пишут сочинение: «Как я провёл коллективизацию».
Яхина, конечно, не Сорокин. Её текст не рвёт кишки, не заставляет жевать стёкла. Но где-то меж строк, в тенях описаний «душистых полей», мерещится иное. Вот колхозный праздник: гармонист играет «Интернационал» задом наперёд, старухи пляшут, обмотавшись колючей проволокой вместо лент. Вот письмо Сталина Баху: «Товарищ Учитель, ваши дети пахнут чуждым духом. Пришлите их на переплавку. Поцелуй, Иосиф». Но это лишь тени. Автор прячет их под ковёр из метафор, будто стыдится собственной тьмы.
Финал. Бах, седой, как лунная пыль, ведёт детей в бункер под школой. Там — библиотека: книги из человеческой кожи, буквы — выжженные раскалённым гвоздём. «Читайте, — шепчет он. — Здесь правда». Дети открывают страницы, начинают петь на мёртвом языке. Сверху грохот тракторов. Колхоз «Новая Жизнь» пашет землю, удобренную костями.
Яхина написала роман-пряник. Но сорокинский читатель всегда откусит — и найдет в начинке гвоздь.
---
P.S. Рецензент после прочтения обнаружил у себя во рту зёрна пшеницы. И непонятно — то ли проросли, толи гниют.









