A Severed Head

Я ощущал это спокойствие, эту устойчивость, словно стоял крепко и широко расставив ноги. Но в то же время и растерянность, доходившую до настоящего отчаяния. Я так мечтал встретиться с Гонорией и так глупо полагал, что застану ее одну. Но она была не одна. И это само по себе было тяжелым ударом, независимо от кошмарного выбора возлюбленного. А видеть вместе с ней Палмера было невыносимо. Это пробудило во мне волну страха и замешательства. С чувством прямо-таки физической боли я подумал о том ударе, который нанес им. Как наивно я воображал, что Гонория свободна! Я не сомневался, что она девственница и я стану ее завоевателем, ее первым мужчиной, что разбужу в ней женщину. Конечно, я запутался в сетях собственной глупости. Однако мало кто мог бы себе представить, что любовником Гонории окажется ее брат.

В комнату вошел Палмер. Он тихонько прикрыл за собой дверь и прислонился к ней. Палмер был в черном шелковом халате, надетом на голое тело, и босой. Он стоял у двери и глядел на меня широко раскрытыми глазами. Я тоже задумчиво посмотрел сначала на него, потом на огонь в камине, затем снова на него. Усилием воли я заставил себя не дрожать. Минуту мы молчали. Я налил виски в другой бокал и жестом показал на него Палмеру.

Он приблизился, взял бокал и оглядел его. Похоже, он спокойно и тщательно обдумывал, с чего ему начать разговор. Я ждал, что он скажет. Его первые слова удивили меня.

— Как ты узнал, что я здесь? — спросил он.

— До этого времени мы жили в мире фантазий. Сможем ли мы понять друг друга, когда проснемся? — задал я вопрос.
Я подошел к кровати и остановился рядом со своей гостьей. Я наслаждался тем, что стою совсем близко от нее.
— Да, мы должны крепко взяться за руки и надеяться, что вместе сможем выбраться из этого мира грез и проснуться в реальной жизни, — сказал я.
Она и сейчас ничего мне не ответила, и я спросил:
— Мы можем быть счастливы?
— Это не имеет никакого отношения к счастью, совершенно никакого, — откликнулась она.
Она была права. Я воспринял ее слова как обещание.

Вряд ли в эту минуту я мог предаваться воспоминаниям или размышлениям. Но мне померещилось, что я вновь слышу ее голос, говорящий: «Мартин, ты даже не представляешь, до какой степени я на пределе». Действительно, я столького не знал, да и не стремился узнать. Стоицизм и терпение Джорджи помогли мне остаться грубым и бесчувственным. Она искусно оберегала меня от своих переживаний. Я наслаждался, а платить за это мне никогда не приходилось. Но кто-то другой заплатил. Посмотрев на ее тонкое, безжизненное тело, я вспомнил кошмарную беременность Джорджи. Она завершилась умиротворением, объятиями и шампанским. Если она умирает, то я — ее убийца. Я подумал об этом, но как-то тупо и ничего не почувствовав. У меня не было ощущения лежавшей рядом со мной плоти. И я по-прежнему не находил в себе сил дотронуться до нее. Как будто это значило прикоснуться к трупу. Но, переборов себя, я с некоторым замешательством и тайным желанием все-таки распластался около нее на полу. Мое лицо оказалось совсем близко от нее. Я слышал ее дыхание.