Далекие Шатры

Для людей неопытных заряжать крупные орудия и стрелять из них – дело сложное, а мятежники не были артиллеристами. После выстрела пушечный ствол необходимо прочистить банником, потом надо туго забить в него снаряд, затравить порохом скважину и поднести к ней запал или спичку. Все это требует времени и при стрельбе с близкого расстояния порой бывает делом чрезвычайно трудным и опасным. Будь в стенах казарм бойницы, обеспечивающие защиту и достаточно широкий сектор обстрела, гарнизону было бы нетрудно помешать мятежникам перезарядить орудия. Но поскольку вести огонь они могли лишь из-за парапета на крыше, пушки оставались козырными картами, которые не побьешь,

Он погрузился в молчание, созерцая величественную панораму Гиндукуша, явленную взору в мельчайших деталях с поразительной ясностью: даже самые мелкие складки, самые незначительные зубцы, все до единого ущелья и высокие пики виделись так отчетливо, словно он смотрел на них в бинокль – или через око Божье. И внезапно Уолли понял, что это один из тех моментов, которые по неизвестной причине запоминаются навсегда, намертво врезаясь в память, и остаются с человеком, когда воспоминания о многих более важных минутах жизни тускнеют, блекнут и бесследно исчезают. Свет угасал, и долина погружалась в тень, а высокие снежные гребни загорались ярким пламенем. Уолли вдруг пришло в голову, что он никогда прежде не сознавал, сколь прекрасен этот мир, сколь чудесен. Пусть человек изо всех сил старается испортить и осквернить его, но каждый куст, каждый камень и каждая сухая ветка по-прежнему «пылают огнем Божьим». «Ах, как хорошо быть живым!» – подумал Уолли, внезапно охваченный ликованием и восторгом, наполнившими душу уверенностью, что он будет жить вечно…

Погода стояла теплая и ясная; ветер едва дул, но легких дуновений хватило, чтобы пыль поднялась с земли и повисла в воздухе тончайшей пеленой, и закат даже при безоблачном небе был одним из самых живописных, какие Уолли созерцал когда-либо. Видевший Кабул только в разгар лета, он никогда не понимал, почему Аш в таком восторге от него, и мог лишь предположить, что, поскольку друг влюблен и живет там с Джали, он смотрит на все сквозь розовые очки – так тысячам влюбленных, проводящих медовый месяц в дешевых меблированных комнатах, сырые приморские городишки или туманные индустриальные города представляются райскими садами. Снежные пики, конечно, хороши, но ни один из них, по мнению Уолли, не шел ни в какое сравнение с ошеломляюще прекрасной горой Нангапарбат, «Нагой богиней», какой он впервые увидел ее на закате с горного склона над Барамулой. Ему также никогда не пришло бы в голову сравнивать равнины вокруг Кабула с пленяющей воображение Кашмирской долиной с ее озерами, испещренными лотосом, извилистыми ручьями, затененными ивняком, обилием цветов и деревьев, могольскими садами. Но сейчас у него вдруг словно открылись глаза, и он впервые увидел Кабул и окрестности не как суровую безотрадную местность с преобладанием серовато-коричневых тонов, но как дивный край, красивый дикой, живописной красотой, от которой дух захватывает. Сочетание заката, пыли и дыма костров превратило долину в золотое море, из которого ближние каменистые холмы и зубчатые заснеженные гряды поодаль вздымались ярусами блистающего великолепия, облитые пламенем догорающего дня и пылающие, точно драгоценности царицы Савской, на фоне опалового неба. Возносящиеся к небу остроконечные вершины походили на шпили и башни некоего мифического лы или Небесного Иерусалима…

Могила Бабура – Бабура Тигра, который захватил «землю Каина» всего через несколько лет после открытия Америки Колумбом, а потом завоевал Индию и основал императорскую династию, просуществовавшую несколько веков и пребывавшую у власти еще на памяти Аша, – находилась в обнесенном стеной саду на склоне холма к юго-западу от Шир-Дарвазы. Во времена Бабура это место называлось Сад ступеней, и он так любил здесь бывать, что завещал перевезти свое тело сюда для погребения, хотя умер далеко в Индии, в Агре. Его вдова Биби Мубарика приехала в Агру, забрала тело мужа и отвезла обратно в Кабул через перевалы.

Древняя крепость эмиров Афганистана стояла на крутых склонах укрепленной горы Шир-Дарваза, возвышавшейся над городом и значительной частью Кабульской долины. Крепость была обнесена длинной, беспорядочно выстроенной стеной высотой футов тридцать, с четырьмя главными воротами, которые располагались между высокими крепостными башнями и были увенчаны осыпающимися парапетами с бойницами. Внутри находились другие стены, одна из которых окружала дворец эмира в верхней части Бала-Хиссара. Еще выше был выстроен форт, а над ним еще одна стена поднималась спиралью по крутым склонам Шир-Дарвазы и тянулась по скалистому гребню, так что часовые в здешних блокгаузах видели широкое кольцо горных гряд, дворец и город внизу, панораму долины и широкую извилистую серебряную ленту реки Кабул. Нижний Бала-Хиссар представлял собой настоящий город, тесно застроенный домами придворных, должностных лиц и всех, кто на них работал, со своими лавками и базарами. Именно в этой части крепости находилась резиденция. Из своего окна Аш видел все огороженное пространство: скопление складских сооружений и домиков для слуг, коновязи и конюшни в дальнем конце, над которыми высилась громада главного арсенала эмира. А прямо под ним размещались казармы – два стоящих параллельно друг другу здания, разделенные внутренним двором, куда с одной стороны вел длинный сводчатый проход, а с другой – прочная дверь.

Он всегда знал, что для индусов, поклоняющихся великому множеству богов, первостепенное значение имеет каста и единственный способ стать индусом – это родиться таковым, а потому смирился с тем, что для них он навеки останется по другую сторону незримой и непреодолимой границы, проведенной религией. Но, общаясь с Кодой Дадом, Зарином и прочими мусульманами, которые поклонялись только одному богу, с готовностью принимали новообращенных и были вольны есть и пить в обществе любого человека, независимо от его веры, национальности и сословия, Аш никогда не ощущал подобного барьера, и, хотя Коран учил их, что убийство неверного является похвальным деянием, которое награждается вознесением в рай, он всегда чувствовал себя с ними совершенно непринужденно. До сих пор…

Это выражение на лице Зарина объясняло многое: завоевание Индии Моголами, завоевание Испании арабами и все священные войны – джихады, что велись во имя Аллаха и топили в крови целые эпохи. Оно проливало яркий свет и еще на одну вещь, которую он смутно сознавал прежде, но не трудился обдумать как следует. На тот факт, что религия не даровала человечеству любовь, братство и мир, а принесла, как и было обещано, меч. Узы, связывавшие Аша с Зарином, были достаточно крепкими, чтобы выдержать практически любое воздействие – кроме удара этого меча. Хотя на одном уровне они оставались друзьями и братьями, на другом, более глубоком, они были традиционными врагами: правоверным – последователем Пророка – и неверным, в истреблении которых состоит предназначение правоверного. Ибо в Коране написано: «Убивай тех, кто поклоняется богам, отличным от Бога, повсюду, где найдешь их; осаждай их, устраивай на них всякого рода засады». Зарин, конечно, знал, что Ашу в целях безопасности и ради маскировки приходилось соблюдать все ритуалы мусульманской религии, но он ни разу не видел его за таким занятием. И вот сейчас, впервые увидев, причем тогда, когда необходимость в подобных действиях миновала, он узрел в происходящем лишь святотатство, а в Аше – неверного, глумящегося над истинным Богом.

«Странно, – подумал Аш, – почему я прежде не сознавал, что между мной и Зарином зияет такая же широкая пропасть, какая отделяет меня от всех кастовых индусов, и что ее я тоже никогда не смогу преодолеть?»

Он отвернулся со странным чувством утраты, потрясенный неожиданным открытием гораздо сильнее, чем мог себе представить. Казалось, земля у него под ногами вдруг разверзлась, и жемчужное утро исполнилось щемящей тоски и печали. Чтото очень дорогое ушло из его жизни и уже не вернется.

Приступив к осуществлению этого плана, генерал отправил разведчиков, эскадрон 10-го гусарского полка и артиллерию вперед с приказом подойти к врагу на расстояние три четверти мили, где кавалерия ненадолго остановится, а артиллеристы галопом проскачут еще ярдов пятьсот, произведут несколько залпов, а при первом же признаке вражеского наступления немного отойдут назад и снова остановятся, чтобы открыть огонь. Генерал рассчитывал, что ни один афганец не устоит перед зрелищем явно отступающих британцев, как армия Гарольда не смогла устоять перед зрелищем норманнской пехоты, бегущей в притворном беспорядке. Он надеялся, что хугиани покинут свои укрытия за брустверами и спустятся с плато, чтобы попытаться захватить орудия отступающей артиллерии. Если повторить этот маневр несколько раз, можно будет заманить врага достаточно далеко вниз по склону, чтобы кавалерия смогла их атаковать – застигнуть врасплох на открытой местности, не оставив почти никаких шансов вернуться обратно к укреплениям. Тем временем, пока внимание неприятеля будет сосредоточено на малодушных фиглярах-артиллеристах, пехота быстро поднимется по ущелью, откуда, если повезет, сможет незаметно выйти и неожиданно нанести удар по правому флангу.

– Нам придется последовать примеру Вильгельма, – задумчиво проговорил генерал. – Больше ничего не остается…

– Вильгельма, сэр? – тупо переспросил озадаченный адъютант.

– Вильгельма Завоевателя… Битва при Гастингсе, тысяча шестьдесят шестой год. Гарольд со своими саксами по праву должен был одержать победу и одержал бы, если бы Вильгельм не соблазнил их покинуть позиции на возвышенности и пуститься в погоню за своими якобы обратившимися в бегство солдатами. Нам нужно сделать то же самое и попытаться заманить этих ребят вниз. Они не слышали о том сражении, и, хотя им неведом страх, понятие дисциплины им тоже неведомо. Думаю, мы запросто можем использовать это обстоятельство в своих целях.

Он слышал бесчисленные рассказы о принятых у афганцев методах ведения боя против кавалерии. Воины лежат за земле, держа наготове свои длинные, бритвенно-острые ножи, и снизу наносят лошадям удары по ногам и в брюхо, чтобы седоки вылетали из седел. Прием, как ему объяснили, чрезвычайно эффективный, особенно при столпотворении, – и он охотно верил. По словам Уиграма, сабли и копья в таких случаях практически бесполезны: полагаться приходится на карабины и револьверы, поскольку, оказавшись перед угрозой принять смерть от пули в лежачем положении, афганцы в большинстве своем предпочитают сражаться и погибнуть на ногах. Как действовать в таких обстоятельствах, не могли научить никакие учебные атаки.

Азиаты, как всем известно, относятся весьма почтительно к победителям и крайне презрительно к проигравшим, а поскольку Британия, спору нет, показала себя не в самом выгодном свете в ходе недавнего инцидента в Али-Масджиде, требовалось что-то сделать, чтобы смыть этот позор и заслужить восхищение племен. А что может быть лучше, предположил Луи Каваньяри, чем неожиданно напасть и взять штурмом ту самую крепость, комендант и гарнизон которой осмелились запретить британской миссии проход через Хайбер? Это послужит для афганцев хорошим уроком и покажет им, на что способен радж, если пожелает приложить усилия.

Летом 1878 года голод, унесший великое множество человеческих жизней, распространился на север и охватил Пенджаб. Третий год подряд сезон муссонов не оправдал надежд, и когда наконец с небес полилась вода, это были не затяжные ливни, в которых остро нуждалась измученная жаждой земля, а короткие и нерегулярные дожди, превращавшие пыль в жидкую грязь, но не пропитывавшие твердую как железо землю. Этот год стал черным не только из-за неурожая и страха войны: в стране свирепствовали болезни и нарастало недовольство народных масс. В Хардваре, где Ганг вытекает на равнины и огромные множества пилигримов собираются, чтобы совершить омовение в священных водах, холера вспыхнула во время ежегодного праздника, и многие тысячи людей умерли в течение нескольких часов. Новости о нападении России на Турцию и о ее победах на полях сражений вдохновили ряд индийских журналистов, на которых успех и военная мощь всегда производят глубокое впечатление, и они стали заполнять колонки индоязычных газет пылкими словоизлияниями, восхваляющими победителей, а поскольку правительство не обратило на это внимания, они осмелели и начали ратовать за союз между Индией и Россией для свержения раджа и призывать своих соотечественников убивать британских офицеров. Когда дело дошло до этого, правительство решило, что подобные публикации угрожают безопасности государства, и издало Акт о индоязычной прессе, призванный обуздать вредные тенденции местных газет, выходящих не на английском языке. Но акт вызвал такие же волнения в народе, какое вызывали смутьянские статьи и подстрекательства к убийствам, и место печатного слова заняли слухи. В тот год по стране ходило великое множество слухов, и среди них почти не было обнадеживающих – разве что для тех, кто выступал за войну с Афганистаном. Говорили о подступающих к Амударье русских армиях, численность которых росла по мере того, как история передавалась из уст в уста. Пятидесятитысячная армия… шестидесятитысячная… нет, восьмидесятитысячная… «Из достоверного источника мне стало известно, – писал майор Каваньяри в письме в Шимлу, – что русское войско, подступающее к Амударье, насчитывает в общей сложности пятнадцать тысяч четыреста человек, построенных в три колонны: две численностью в тысячу семьсот человек, а третья – в двенадцать тысяч. А также что русская миссия в составе генерала Столетова и шести других офицеров с эскортом из двадцати двух казаков в конце мая покинула Ташкент, выехав вперед войска. По слухам, друзья и родственники эмира, которые боятся, что русско-турецкий конфликт приведет к военным действиям между Россией и Великобританией, настойчиво убеждают эмира сделать выбор между двумя соперничающими державами, но эмир не может принять решение и продолжает колебаться. Следует добавить, что, по мнению моего осведомителя (а он выражает, хочу подчеркнуть, сугубо личную точку зрения), эмир предпочел бы не примыкать ни к той, ни к другой стороне, поскольку убежден, что его страна должна постараться остаться независимой от обеих. Я отдал правительственному агенту в Пешаваре конфиденциальное письмо, которое будет доставлено вам. Оно было прислано мне упомянутым выше лицом и, по заверению последнего, является точной копией документа с условиями договора о союзе, поставленными русским посланником, посещавшим Кабул в конце прошлого года. Разумеется, я не могу ручаться за точность опии, а равно не нахожу целесообразным раскрывать свой источник информации. Но уверяю вас: у меня есть все основания считать его надежным».

Вторая война с Афганистаном казалась делом настолько немыслимым, что даже после предупреждения Коды Дада у него никак не укладывалось в голове, что хоть один мало-мальски здравомыслящий человек может всерьез обдумывать подобную перспективу. Как и большинство солдат и офицеров пограничных войск, он не питал никаких иллюзий относительно боеспособности воинственных пограничных племен или сложного ландшафта местности, где они обитали, и отлично представлял ужасные проблемы, связанные с боеприпасами и транспортными средствами (не говоря уже о самих боевых действиях), с которыми неминуемо столкнется любая современная армия, пытающаяся двигаться по вражеской территории, где на вершине каждой горы, за каждым валуном и скалой, в каждом ущелье и лощине может скрываться неприятельский стрелок. Вдобавок по территории, где почва настолько неплодородна, что даже в лучшие времена там едва хватает пищи для местных жителей, а потому нет ни малейшей надежды прокормить многочисленное оккупационное войско, сопровождаемое еще большим количеством гражданских лиц, или найти пастбища для бессчетного множества лошадей, мулов и прочих транспортных животных. Кроме того, если не штатские в Шимле, то уж генералы-то наверняка извлекли урок из прошлой афганской войны? Однако, слушая Уиграма, Аш понял: урок, если таковой и был извлечен в свое время, давно забыт и люди, планирующие повторить представление той прискорбной трагедии, позаботятся о том, чтобы его никто не вспомнил, а для этого направят луч прожектора на фигуру русского злодея в мохнатой шапке, притаившегося за кулисой в ожидании выхода на сцену. «Да, если Шир Али действительно собирается впустить в свою страну русских, – подумал Аш, как недавно думал Уиграм, – Англии придется вмешаться, потому что русские, прибрав чтонибудь к рукам, уже никогда этого не упустят, а следующей станет Индия». Он содрогался при одной мысли об Индии, присоединенной к неуклонно расширяющимся владениям царя: об индийских городах и деревнях под управлением исправников и старост, о русских генерал-губернаторах во всех провинциях, о русских полках, стоящих во всех военных постах от Пешавара до мыса Кумари и контролирующих крупные морские порты Карачи, Бомбей, Мадрас и Калькутту.