Цитаты из книги Теорема Альмодовара

Невозможно ненавидеть или презирать то, на что смотришь достаточно долго. Вся жестокость нашего времени, вся политическая подлость происходит оттого, что никто ни на кого не смотрит. Расстояния увеличиваются, где были трещины, там зияют пропасти, в которые лезет война и разрушение.

Но из всех возможных мест я предпочитаю кинотеатр. Вот свобода - сидеть, когда никто не разглядывает твое тело, и чувствовать жар людей, чья жизнь целиком перенеслась на экран, где проступают черты их мечтаний.

Моё тотемное животное – клетка, из которой состоят все тела, мне видится, что она может принимать любые формы, от царя зверей до одноклеточного планктона, даже до дракона из сказок.

Что за бесконечная гордыня – назвать человека единственным носителем разума. Я видел, как уравнения смотрят на меня. Чувствовал, как валуны хотят войти в контакт, и как бегали мурашки по спине, когда темнота заботливо накрывала меня огромным шерстяным пальто в студёную ночь.

Откуда это конформистское желание, чтобы лицо соответствовало требованиям гармонии, ведь каждому ясно, что тучи и молнии – это всё ещё небо.

Меня очень привлекает живопись: художник смотрит на тела достаточно долго, чтобы знать, что их не существует. Писатели обречены на реализм, потому что извлекают из своего портфеля готовые психологические образы, в то время как художник наделён восхитительным правом делать с нашим воображением что хочет.

Не видеть, как драгоценна каждая новая секунда, - вот худшая из ловушек, в которую попадается все живое. Теряя острую жажду жить, я теряю и саму жизнь. И тогда я всего лишь мешок органов, бессмысленно спящий у вечности на руках.

...есть вещи, которые мы можем простить только тем, кого точно больше не увидим. Прощение порой не выдерживает близости.

Великая сила религиозной туманности втёрлась даже в словарные статьи. Нужен атеистический словарь французского языка, очищенного от всех священных голубок, добра и зла. Языка, который сверкал бы и был твёрд как клинок.

Писатель – это беглец, который мечтает, чтобы его догнали.

Кругом диктатура телесной красоты, анорексичная до крайности. Я имею в виду не то, что девушки на обложках журналов слишком худые (хотя это и так, говоря по совести), а то, что в этой диктатуре есть безумство человека, готового умереть с голоду, когда треть человечества и так умирает от голода, а две другие умирают от недостатка взгляда. Хотя анорексик то смотрит на себя больше, чем кто бы то ни было. Вся наша культура анорексична, вся наша цивилизация. У нас у всех застывший взгляд.

Я отпиваю вино мелкими глотками и думаю, почему же форма значит так много. Мы всегда влюбляемся в форму, хотя она - всего лишь внешняя сторона чего-то иного. Почему мы не можем влюбляться в суть? Я говорю себе, в утешение, то форма обнаруживает суть, а та, в свою очередь, тяготеет к форме.

Я отчаялся смотреть на наш мир. И начинаю жалеть, что не вернуть того состояния, которое называют диким. Возврат к каннибализму, к луку и стрелам, к мечу куда естественнее, чем моё молчаливое одобрение сегодняшних якобы «чистоплотных» войн. Но война – это не положительный баланс на банковском счёте.