Notes From Underground

В то время мне было всего двадцать четыре года. Жизнь моя была уж и тогда угрюмая, беспорядочная и до одичалости одинокая. Я ни с кем не водился и даже избегал говорить и всё более и более забивался в свой угол.

Любовь-то и заключается в добровольно дарованном от любимого предмета праве над ним тиранствовать

Во первых, я и полюбить уж не мог, потому что, повторяю, любить у меня – значило тиранствовать и нравственно превосходствовать.

Предупрежду, что мой приятель – лицо собирательное, и потому только его одного винить как то трудно.

Сам себе приключения выдумывал и жизнь сочинял, чтоб хоть как-нибудь да пожить.

Я, например, искренно презирал свою служебную деятельность и не плевался только по необходимости, потому что сам там сидел и деньги за то получал.

Поминутно, даже в минуту самой сильнейшей желчи, постыдно сознавал в себе, что я не только не злой, но даже и не озлобленный человек, что я только воробьев пугаю напрасно и себя этим тешу.

Человек есть существо ко всему привыкающее, и, я думаю, это самое лучшее его определение.

человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно .

Но все-таки, если я не лечусь, так это со злости. Печенка болит, так вот пускай же ее еще крепче болит!

У нас же, в русской земле, нет дураков; это известно; тем-то мы и отличаемся от прочих немецких земель.

… я никогда не был трусом в душе, хотя беспрерывно трусил на деле…

… я ненавидел его красивое, но глупенькое лицо (на которое я бы, впрочем, променял с охотою свое умное)…

Я вспыхнул, но, вспыхивая, вспомнил, что с незапамятных времен должен был Симонову пятнадцать рублей, чего, впрочем, и не забывал никогда, но и не отдавал никогда.

Мы даже и человеками-то быть тяготимся, — человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками.

Главный мученик был, конечно, я сам, потому что вполне сознавал всю омерзительную низость моей злобной глупости, и в то же время никак не мог удержать себя.

Одним словом, все можно сказать о всемирной истории, все, что только самому расстроенному воображению в голову может прийти. Одного только нельзя сказать, - что благоразумно.

Замечали ли вы, что самые утонченные кровопроливцы почти сплошь были самые цивилизованные господа

Другой раз влюбиться насильно захотел, даже два раза. Страдал ведь, господа, уверяю вас. В глубине-то души не верится, что
страдаешь, насмешка шевелится, а все-таки страдаю, да еще настоящим, заправским образом; ревную, из себя выхожу... И все от скуки, господа, все от скуки;