Основные феномены человеческого бытия

Боги приходят в человеческую игру и "пребывают" в ней, захватывая и завораживая нас. Культ, миф, религия, поскольку они человеческого происхождения, равно как и искусство, уходят своими корнями в бытийный феномен игры. Но кто сможет недвусмысленно утверждать, что религия и искусство лишь отражаются в игре или что они как раз произошли из игровой способности человеческого рода? Как бы то ни было, человеческую игру, это глубоко двусмысленное экзистенциальное состояние, кажется, озаряет милость небожителей и, уж конечно, – улыбки муз.

Наверное, неправильно насмехаться над тем, что в современных футбольных состязаниях 22 человека бегают по полю, а сотни тысяч наблюдают за ними. Оставив в стороне значение подобных грандиозных представлений, определяемое социологически (например, как "содержание сознания" или "тема разговора" масс), укажем на то, что быть зрителем – это само по себе есть род сильной эмоциональной причастности, способ идентифицирующего соучастия в игре, поднимающий множество интересных проблем. Игровое сообщество зрелища объединено и собрано в общеколлективной иллюзии, которую могут сознавать и признавать "нереальной" и в то же время понимать как место явления "сверхреальной" сущности. Сцена представляет, подмостки ее – весь мир. Прежде всего это, наверное, "человеческий мир", совокупность человеческого бытия, а сверх того, вероятно, и совокупность всего бытия, к которому человек постоянно себя относит.

Как мы сказали, игровое сообщество включает в себя игроков и свидетелей игры, ограниченную сцену игрового мира и людей перед подмостками. Последние включены в игру постольку, поскольку они очарованы игрой. При этом они не "действуют" сами, они погружены в созерцание, которое их захватывает или забавляет. Но "со-зерцатели" игрового представления "идентифицируют" себя с игроками имагинативным образом. На этой идентификации, наверное, и основывается в значительной степени зачаровывающая силы игры. В обесцвеченной и ослабленной форме этот момент "идентификации зрителей и игроков" сказывается и на всяких цирцеевских представлениях, на развлекательных играх, устраиваемых для масс большого города.

Понятие зрителей игры двояко, и его следует различать. Иногда подразумевается безучастный, равнодушный зритель, который воспринимает игровое поведение Других, понимает, что эти другие "играют", то есть разряжаются, отдыхают, рассеиваются, развлекаются прекрасным времяпрепровождением. Мы видим играющих на улице детей, картежников в трактире, спортсменов на спортивной арене. Мы наблюдаем это издалека, нас разделяет дистанция равнодушия, мы не принимаем в этом никакого участия. <...>
Совсем другое дело, когда зрители принадлежат к игровому сообществу. Игровое сообщество охватывает как играющих, так и заинтересованных, соучаствующих и затронутых их игрой свидетелей. Играющие – "внутри" игрового мира, зрители – "перед" ним.

...смерть – это именно темная, устрашающая, пугающая сила, неумолимо выводящая человека перед самим собой, устраивающая ему очную ставку со всей его судьбой, пробуждающая размышление и смущающие души вопросы. Из смерти, затрагивающей каждого, рождается философия (хотя не только и не исключительно из этого). Страх перед смертью, перед этой абсолютной властительницей есть, по существу, начало мудрости. Человек будучи смертным, нуждается в философии. Это melete thanatou – "забота о смерти", – как звучит одно из величайших античных определений философствования. И Аристотель, понявший источник мышления как удивление, изумление, thaumazein, – и он говорит о, том, что философия исходит из "меланхолии" – не из болезненной тоски, но, наверное, из тоски естества.

Проницая все сферы человеческой жизни, фантазия все же обладает особым местом, которое можно счесть ее домом: это игра.
Так называем пятый из основных феноменов человеческого существования. Если он назван последним, то не потому, что является "последним" в иерархическом смысле – менее значительным и весомым, нежели смерть, труд, господство и любовь. Игра столь же изначальна, как и эти феномены. Она охватывает всю человеческую жизнь до самого основания, овладевает ею и существенным образом определяет бытийный склад человека, а также способ понимания бытия человеком. Она пронизывает другие основные феномены человеческого существования, будучи неразрывно переплетенной и скрепленной с ними. Игра есть исключительная возможность человеческого бытия. Играть может только человек. Ни животное, ни бог играть не могут. Лишь сущее, конечным образом отнесенное к всеобъемлющему универсуму и при этом пребывающее в промежутке между действительностью и возможностью, существует в игре.

В интимности нашего отношения к своему бытию никому не дано нас превзойти. Никакой бог не может прожить человеческую жизнь изнутри, даже если он примет человеческий облик. В этом случае ему пришлось бы перестать быть богом, ему пришлось бы забыть о своём всемогуществе, о своём всеведении. Ему пришлось бы, как и нам, испытывать страх, пришлось бы делить наши радости, наши страсти, наше величие и нашу нужду. Он не смог бы натянуть на себя нашу уязвимость, словно нищенское платье, и скрыть под ним своё величие. Ему действительно пришлось бы умереть, уничтожиться, как нам,- а не продолжать втайне жить с сознанием своей неуязвимости.

Хотя игра как играние есть импульсивно подвижное бытие, она находится в стороне от всякого беспокойного стремления, проистекающего из характера человеческого бытия как "задачи": у нее нет никакой цели, ее цель и смысл — в ней самой. Игра – не ради будущего блаженства, она уже сама по себе есть "счастье", лишена всеобщего "футуризма", это дарящее блаженство настоящее, непредумышленное свершение. Никоим образом это не исключает того, чтобы игра содержала в себе моменты значительного напряжения, как, например, игра-состязание. Но игра, со своими волнениями, со всей шкалой внутреннего напряжения и проектом игрового действия, никогда не выходит за свои пределы и остается в себе самой.

Разломленность человеческого бытия на фрагментарные формы жизни, мужскую и женскую, есть нечто большее, нежели случайные биологические состояния, нежели чисто внешняя обусловленность психофизической организации: двойственность полов относится в бытийному строю нашего конечного существования и является фундаментальным моментом нашей конечности как таковой.
Каждый из нас выступает одновременно личностью и носителем пола, индивидом лишь в пространстве рода, каждый из нас лишен другой половины человеческого бытия, лишен в такой степени, что именно эта лишенность и порождает величайшую и могучую страсть, глубочайшее чувство, смутную волю к восполнению и томление по непреходящему бытию -- загадочное стремление обреченных на смерть людей к некоей вечной жизни.

Мы лишь крошечный островок живого, и вся жизнь на земле подобна налёту плесени, случайному, мимолётному, некая космическая малость. Несмотря на то что мы так стараемся запечатлеть на планете след своего земного пребывания, покрываем её творениями своего труда, громоздим сооружения, воздвигаем огромные города, прорываем каналы между реками, порабощаем природные силы и заставляем их служить себе, чтобы без конца документировать свидетельства человеческой мощи, наши самые большие усилия останутся не более чем тонкой, неглубокой царапиной на древней земле, которая терпеливо сносила множество культур - и похоронила их в вихрях песка.

...но самое главное - взволнованность, настигающая нас как рок, взволнованность безмерного удивления. Это удивление- лучшее, что выпадает на долю человека. Естественно и легко приходит оно в счастливой поре детства, когда мир открывается нам в свежем утреннем сиянии и все простые, невзрачные вещи полны света. Но вскоре на них оседает пыль привычки, вещи становятся обыкновенными, слишком хорошо знакомыми, становятся «нормальными». Окружающий мир теряет свои краски. Всё «серое в сером» погружается в обыденность, привычность: вещи, люди, условия жизни. Жизнь превращается в умелое поведение, в рутину, люди движутся в прочной колее заведомо знакомого, упорядоченного обществом культурного мира: имеют профессию, свою социальную роль, свои устойчивые интересы и т. д.