ഉയിർത്തെഴുന്നേല്പു

Нет ничего хуже, как признавать себя не в духе.

Без мистического нет поэзии.

То же, что труд его [священника] в суде, состоящий в том, чтобы приводить людей к присяге над Евангелием, в котором прямо запрещена присяга, был труд нехороший, никогда не приходило ему в голову, и он не только не тяготился этим, но любил это привычное занятие, часто при этом знакомясь с хорошими господами.

— Жалко её, — сказала Маслова.

— Известно, жалко, а не лезь.

На глазах его были слёзы, когда он говорил себе это, и хорошие и дурные слёзы; хорошие слёзы потому, что это были слёзы радости пробуждения в себе того духовного существа, которое все эти года спало в нём, и дурные потому, что они были слёзы умиления над самим собою, над своей добродетелью.

Всё ему казалось необыкновенно просто, ясно, несомненно. И при этой узости и односторонности его взгляда всё действительно было очень просто и ясно, и нужно только, как он говорил, быть логичным.

В нем, как и во всех людях, было два человека. Один – духовный, ищущий блага себе только такого, которое было бы благо и других людей, и другой – животный человек, ищущий блага только себе и для этого блага готовый пожертвовать благом всего мира. В

Все было странно Нехлюдову, и страннее всего то, что ему приходилось благодарить и чувствовать себя обязанным перед смотрителем и старшим надзирателем, перед людьми, делавшими все те жестокие дела, которые делались в этом доме

Всегда лучше, чтобы было все ясно.

Человеческое учреждение не может быть совершенно.

"Оттого и разные веры, что людям верят, а себе не верят <... > вер много, а дух один. И в тебе, и во мне, и в нем. Значит, верь всяк своему духу, и вот будут все соединены. Будь всяк сам себе, и все будут заедино"

Между арестантками и арестантами, надзирателями и конвойными так установился обычай цинического разврата, что всякой, в особенности молодой, женщине, если она не хотела пользоваться своим положением женщины, надо было быть постоянно настороже. И это всегдашнее положение страха и борьбы было очень тяжело.

Не общайтесь с людьми, которые у нас содержатся. Невинных не бывает. А люди это всё самые безнравственные. Мы-то их знаем, – сказал он тоном, не допускавшим возможности сомнения. И он точно не сомневался в этом не потому, что это было так, а потому, что если бы это было не так, ему бы надо было признать себя не почтенным героем, достойно доживающим хорошую жизнь, а негодяем, продавшим и на старости лет продолжающим продавать свою совесть.

Нехлюдов вышел и прошёл в канцелярию. Опять, как в сенате, он нашёл в великолепном помещении великолепных чиновников, чистых, учтивых, корректных от одежды до разговоров, отчётливых и строгих.
«Как их много, как ужасно их много, и какие они сытые, какие у них чистые рубашки, руки, как хорошо начищены у всех сапоги, и кто это все делает? И как им всем хорошо в сравнении не только с острожными, но и с деревенскими», – опять невольно думал Нехлюдов.

Тут ещё была возможность борьбы. Хоть слабо, но ещё слышен был голос истинной любви к ней, который говорил ему об ней, о её чувствах, об её жизни. Другой же голос говорил: смотри, пропустишь своё наслаждение, своё счастье. И этот второй голос заглушил первый. Он решительно подошёл к ней. И страшное, неудержимое животное чувство овладело им.

«Зачем он страдал? Зачем он жил? Понял ли он это теперь?» – думал Нехлюдов, и ему казалось, что ответа этого нет, что ничего нет, кроме смерти, и ему сделалось дурно.

Для того чтобы спастись, совсем не нужно сделать в аршин лицо и все плакать. Надо верить, и тогда будет весело.