Цитаты из книги Swann’s Way

«Расскажите о вашей девочке, Сван, – заговорила мать. – Наверно, она уже любит красивые вещи, как ее папа». – «Пойдем посидим на веранде», – подойдя к нам, сказал дедушка. Матери ничего не оставалось, как прекратить разговор, но эта помеха навела ее на более счастливую мысль – так тирания рифмы заставляет хороших поэтов достигать совершенства. «Мы поговорим о ней наедине, – тихо сказала она Свану. – Только мать способна понять вас. Я убеждена, что ее мама того же мнения».

Но когда исчезает вера, остаётся фетишистская привязанность к старым вещам, которые эта вера оживляла прежде, — остается и даже укрепляется, помогая нам скрывать утраченную способность вдохнуть жизнь во все новое — как будто это в вещах, а не в нас заключалось чудо, а теперь мы утратили веру из-за смерти Богов.

Стоило мне подумать о Жильберте, и то особое, ни с чем не сравнимое, хотя и мучительное мое к ней отношение, заставлявшее мои мысли всякий раз соскальзывать в одно и то же привычное русло, — все это уже принялось по капельке добавлять даже к таким ее равнодушным словам нечто романтическое, и сквозь слезы во мне уже рождалась улыбка — не улыбка даже, а робкий эскиз поцелуя.

Накануне расставания языки развязываются

На сей раз спасительная истома наступила не в голове, как это обычно бывало у Сванна, а скорее у него в сердце, но все в жизни, что случилось хотя бы раз, стремится к повторению, и как издыхающего зверя все еще сотрясают последние конвульсии, так в сердце Сванна, ненадолго успокоившееся, внось впилось все то же страдание.

Он поехал к Одетте. Сел на расстоянии от нее. Он не смел поцеловать ее: он не знал, какие его и ее чувства разбудит этот поцелуй — любовь или ярость. Он молчал, он смотрел, как умирает их любовь.

Но боль все нарастала, он провел рукой по лбу, уронил монокль, протер стеклышко. И, наверное, если бы он сейчас мог себя видеть, он добавил бы к своей коллекции моноклей этот, который он крутил и так и сяк, словно непрошенную мысль, и с затуманенной поверхности которого пытался стереть платком свою тревогу.

душа у него была негибкая, как у других бывает негибкое тело

Она заварила Сванну «свой» чай, спросила: «С лимоном или со сливками?» — и, когда он ответил: «Со сливками», улыбнулась в ответ: «Капельку?»
Он похвалил чай, и она сказала: «Видите, я знаю, что вы любите». И правда, чай показался Сванну таким же изумительным, как Одетте: любовь ведь вообще стремится найти себе оправдание, гарантию прочности в тех удовольствиях, которые на самом деле без нее ничего не значат и исчезают с ее концом

Сванн забыл у Одетты портсигар. «Лучше бы Вы забыли у меня свое сердце, я бы его ни за что Вам не вернула».

Сванн рассказывал Одетте, как он влюбился в эту музыкальную фразу. Г-жа Вердюрен издали заметила: «Одетта, Вам, кажется, говорят что-то хорошее» — а та откликнулась: «Да, очень хорошее!» — и Сванн пришел в восторг от простоты ее ответа.

Случайности, которые сводят нас с людьми, не совпадают со временем, когда мы их полюбим: мы можем столкнуться с этими людьми до того, как все началось, и потом, когда все уже кончено, но первое появление в нашей жизни человека, которого нам позже суждено полюбить, задним числом обретает для нас силу предсказания, предзнаменования.

И это, конечно, не означает, что г-н Легранден кривил душой, когда обрушивался на снобов. Откуда ему было знать, что он сноб, по крайней мере, сам бы он об этом не догадался, потому что мы знаем всегда только о чужих страстях, а всё то, что нам удается узнать о наших собственных, сообщают нам другие люди.

И наше сердце меняется с течением жизни, и это горше всего; но это горе мы узнаём, только пока читаем, в воображении: в жизни сердце меняется так же медленно, как протекают иные природные явления – мы в силах разве что отмечать одно за другим разные его состояния, но зато избавленные от самого ощущения перемен.

Однако, думая о том, какую жизнь она, должна быть, ведёт, я, пожалуй, смущался при мысли о безнравственности больше, чем если бы она предстала мне в своём явном обличье: меня сбивала с толку, что безнравственность остаётся незрима

Но с некоторого времени, стоит напрячь слух, мне опять ясно слышатся рыдания,  которые я тогда с трудом подавлял, стоя перед отцом, – они вырывались на волю позже, когда мы оставались вдвоём с мамой. На самом деле они никогда не затихали с тех пор; просто теперь жизнь вокруг меня чаще умолкает, потому я слышу их снова, как в монастырские колокола, которые днём с лёгкостью перекрывает шум города, и кажется, что они замерли, но в вечерней тишине они вновь начинают звонить.

Она бы, может, не думала, что зло — такое редкостное, небывалое, нездешнее состояние, куда так тянет сбежать, если бы она заметила, что и в ней самой, и в других людях живет безразличие к страданиям, которые мы сами причиняем, — ведь как его ни называй, а именно оно является самым страшным и обычным проявлением жестокости.

И вдруг мне почудилось, что моя смиренная жизнь и царство истины не так далеки друг от друга, как я думал, что в некоторых точках они даже совпадают, и в порыве счастья и веры в себя я заплакал над его страницами, как в объятиях вновь обретенного отца.

Так мысли умирающих нередко устремляются ко всему телесному, болезненному, темному, утробному, именно к той изнанке, которую смерть как раз и являет им, грубо взывая к их ощущениям, а ведь эта изнанка гораздо больше похожа на невыносимую тяжесть, удушье, жажду, чем на то, что зовется у нас идеей смерти.